– Почему они уходят один за другим? – Я ведь сказал: устали стоять на остановках… – Они выпадают из современной жизни… – Их просто достало заставлять нас верить в то, во что сами не верят.

В истории московского метро есть интересные факты, связанные не только с успехами строителей-метростроевцев, но и с работой самого метро.

Как же это невероятно трудно — оберегать любимых от своих чувств.

— Тише. Полегче. Ты же не хочешь меня убить? — От поцелуев не умирают. — Скажи это Шекспиру.

Ему надоел этот цирк, но… Как уйти, когда ты и директор, и главный клоун?

Они все хотят от меня чего-то. Требуют быть счастливой, но не позволяют ничего делать, потому что на все найдется какое-нибудь дурацкое «если» или «вдруг».

Все ошибаются, но и ошибки бывают разные. Какие-то можно исправить, а какие-то…

— Ну привет, маленькая Морева. От тебя, как всегда, одни проблемы. — Привет, большой Зимин. А ты, как всегда, примчался мне на помощь. — Это смысл моей жизни.

С каждым глотком щебетание «Агнес» становилось все понятнее. К тому же она, мешая немецкие, английские и японские слова, помогала себе жестикуляцией и даже немножко гримасками – забавно и очень грациозно. Старалась, чтобы гость чувствовал себя свободно, уютно, расслабленно, собственно, затем и нужны хостес.

Шанхайский же опыт говорил, что мастерская еще и прибыль будет приносить, а деньги в их деятельности всегда нужны. И Анна, молчаливая, умеющая быть незаметной, она ведь не только второй радист, она и курьер, каких мало. И на людей у нее чутье. И сходиться с ними умеет. Еще и месяца в Токио не провела, а уже сдружилась с очаровательной девочкой.

Дескать, легкомысленный жуир не может быть серьезным исследователем. Еще как может! Самое забавное, что Рихард даже не притворялся. Ему действительно нравилось все это бессмысленное бурление. И погружаться в цифры – нравилось. А еще он страстно любил мотоциклы, скорость его пьянила, куда там виски…

Так кто она, Агнес Смедли? Агент? Или даже резидент здешней американской сети. Не понять. Хотя Агнес вроде и не скрывалась, не играла в секреты, вроде, вот она, вся перед тобой – а поди прочитай. И постель ничего не меняла. Агнес охотно и страстно окунулась в роман с симпатичным и, главное, умным коллегой, но для нее любовные связи были, быть может, не на десятом, но уж точно не на первом месте.

Россия же приняла его так, словно он был ее потерянным ребенком. «Здравствуй, как хорошо, что ты дома!» Да, дома. Удивительно. Но именно это он и чувствовал – возвращение домой. Здесь даже дышалось словно бы легче. А может, и в самом деле легче: после узких европейских улочек здешние казались странно просторными.

И правда - зачем он это делал? И продолжает делать. Даже судебный процесс сумел обернуть в свою пользу. Не в свою лично, в пользу своей работы. Которая давным-давно стала самым личным, самым важным, стала – жизнью. Тяжелой, подчас невыносимой, но – его. Он сам выбрал.

В бок Толику ткнулось острие ножа, одно движение, и прольется кровь. Сразу, может, и не убьют, но Митяй учил не останавливаться на достигнутом, за первым ударом обязательно последует второй, третий. Если Толик попробует убежать, из машины вывалится его труп. Да и как бежать, если ноги к полу приросли?

И за дверью на веранде труп, женщина старая в длинной ночнушке лежит, раскинув руки, глаза открыты. Из головы торчит топор. Глубоко вошел, убийца даже не стал его вынимать. И здесь голова в крови, Толик понял это, когда наступил ногой в лужу.

Толик ударил с разгона — подскочил и кулаком в голову. Мощно ударил, но Кузя не вырубился. А упасть ему помешала женщина. Навалился на нее, оттолкнулся, развернулся к Толику. И только следующий удар сбил его с ног. Женщина стояла и хлопала глазами, и страшно ей, и противно, но в то же время и приятно от того, что помощь подоспела.

Там, у реки Валентин и нашел «ЗиЛ» с закрытым кузовом и пробитым передним колесом. А в фургоне тело мужчины с трупными пятнами на лысине в окружении курчавых волос. Покойник пролежал в машине около суток, в нос ударил трупный запах. Мухи не испугались, продолжали кружить над лысиной, как же противно они жужжат.

Грузный Темочкин еще только выбирался из-за стола, а Валентин уже бежал, куда указывал вихрастый. И действительно, в проходе между пятиэтажками трое лупили одного. Здоровые лбы, молодые, неряшливые и, похоже, пьяные. Худой костлявый парень лежал на отмостке вокруг дома, закрывая лицо, а эти били его ногами.

Толик со счета сбился, сколько ударов пропустил, голова уже не соображает, ноги едва держат непослушное тело, а Курченко наседает, и бьет, бьет. Толик пропустил справа, упал, поднялся, но сил стоять уже нет, еще удар, и все. Но звучит гонг, бой окончен.

Надежда не перестает бороться, хотя бы ее борьба была обречена на неудачу, — нет, напротив, надежда только и возникает среди бедствий и благодаря им.

Чтобы видеть мир в черном цвете, надо было прежде верить в него и в его возможности.

Можно находиться рядом с другим человеком, слышать его и прикасаться к нему и все же быть отделенным от него неодолимыми стенами...

Судьба является не абстрактно — иногда она нож раба, а иногда улыбка незамужней женщины.

Всегда страшно смотреть на человека, который уверен, что он совершенно один — в нем ощущается тогда нечто трагическое, едва ли не священное, и вместе с тем ужасное, постыдное.

И если каждый сон есть блуждание души по просторам вечности, стало быть, каждый сон для человека, умеющего его истолковать, — это пророчество или весть о грядущем.

– Какие же это недостатки? – смеется она. – Милая, в любимом человеке нет недостатков, только особенности. – И на них не стоит обращать внимания? – Почему же? Стоит. И еще как! Важно, чтобы эти особенности не причиняли тебе боль. Вот и все.

Нужно быть сумасшедшей, чтобы влюбиться в него. Он не просто красный флаг. Он – полотно размером с футбольное поле!

Дружба в Сети, как кислородная маска – дышать можешь, но только тогда, когда она на лице.

Интересно, каково это, – получать знаки внимания от того, кто нравится тебе так же, как ты ему?

Мы движемся только к одному – к счастью. Главное, не сворачивать с пути и не бояться перемен.

— Предназначение… — прошептала я, опуская взгляд на синяк на своей руке. Он напоминал синий цветок сакуры. Наши взгляды с Оками пересеклись. Всё стало ясно: храм, наследники самураев, ёкаи… и свеча. — Здесь не должно быть… одного из нас… — мои губы едва шевелились. Оками. Тэнгу. Нурарихёны. Воины мононокэ. Призрачный самурай. Здесь были только ёкаи. И лишь один человек. Ода Нобутака.

Старик потрепал рукой бороду, смерил меня взглядом, чуть ли не носом поводил, и кивнул. — Пройдешь медкомиссию — потом возвращайся. Я научу тебя. — Научите меня айкидо, дзюдо, дзю-дзюцу, кэндо и каратэ? — Научу тебя полы мыть, тупица! Сам же попросил!.. И выжить научу, — Он постучал кулаком мне по макушке, — когда придется умереть.

С того дня моя улыбка возле стены, где я стал калекой, шокировала нянек, учителей и тех парней, которые меня изуродовали. Они сочли меня дурачком, а не просто убогим, решили, что удар головой об стену повредил мой разум. Одни меня жалели, другие обходили стороной. Друзей у меня не было. Я не был нужен людям, а они — мне. Разве не это идеальная схема коммуникации, когда ты уже… не совсем человек?

— Записка вам адресована. Специалист по лингвистике определил, что это манъёгана. Ода прочитал послание, написанное на старой версии языка в пять-семь-пять-семь-семь слогов: Лето Красоты, Туча над моим окном. Лето проходит, Но оно вернётся, брат. Только уже не за мной…

Такая она, эта земля. Такой её сделали четыре самурая, для которых не существовало страха. Кодекс чести их не знал этого слова. Кайданы? Страшные истории? Игра в сто свечей? Любой воин рассмеялся бы в лицо (а то и голову снёс с плеч) решившему припугнуть его сказаниями и мифами. И самураи вступили в игру, не зная, какие призывают силы.

В священной роще «босоногих сакур» частенько происходит необъяснимое. Деревья назвали так из-за того, что они никогда не цветут, никогда не покрываются листьями их ветви. Кто-то побаивается этого места, кто-то пытается его изучить. Только бесполезное это дело. Разве можно изучить мечту, любовь, чувство долга, преданность, дружбу и особенно судьбу? А если это судьба не живого человека, а призрака?

— Но между убийцей и его идеальной жертвой существует особая связь. Связь, мешающая покончить с этой жертвой так же быстро и просто, как с остальными. Ментальное единство, цикличность, символизм... — Проще говоря, то, что нужно Иктоми для жизни, — лениво кивнул Адам, — ваша энергия. Воуаш-аке. То, что содержится в вашей крови. То, что течёт по вашим жилам.

— Я пробовал отпустить тебя, но, когда ты уехала, стало только хуже. Я пробовал оставить тебя в покое, но всё кончилось бы слишком плохо. Тебе лучше любить меня, Лесли. Лучше любить так же крепко, как и я тебя, потому что угрозы мои пустыми не были. Я никому не отдам тебя.

— Нам нужно многое узнать друг о друге, чикала, и я надеюсь, тебя это не отпугнёт настолько, что ты захочешь уйти от меня. — Он запнулся, помолчал. Будто набираясь сил, неловко добавил: — У меня непростой̆ характер. — У тебя нож при себе и я сижу посреди прерии в машине, как я могу куда-то от тебя уйти? — шутливо спросила я.

— Могли бы постараться и обрадовать бабушку приятной новостью насчёт свадьбы или хотя бы чего-то такого, но нет… — ворчливо продолжила она, насмешливо мне подмигнув. — Ба, — горько сказал Вик. — Ты хочешь, чтобы м-меня прямо здесь инфаркт п-прихватил? — Бабушка хочет, чтобы ты прихватил отсюда эту милую девушку и больше никогда не отпускал.

Он поглядел на себя справа и слева, и новое лицо ему очень понравилось. Он решил, что это будет его маска, маска ложного лица, какую вырезали для себя в давние времена все ирокезы. Только их маски были добрыми, а его будет справедливой. Так уж водится, что лицо у справедливости злое и жестокое. И ещё красного здесь маловато.

Он бы закричал, да только ему рот тоже как будто зашили. Вот хорошее имя для него. Безмолвный крик. Вакхтерон. То, что он делает вот уже почти тридцать долбаных лет — молчит, не в силах заорать по-настоящему.

Валя, не выдержав, придвинулась к подруге, легонько ткнула ее локтем и прошептала, наклонившись к уху и одновременно косясь краем глаза на Сэма и Настю: – Видишь, как он на нее смотрит? Киселев тоже услышал, обернулся, уставился озадаченно: – Как? Яна приподняла брови, выдала невозмутимо, вроде бы и шепотом, но не слишком тихо: – Совсем как Макс. На Соню.

И ведь это не книжка, в которой достаточно просто перевернуть страницы, чтобы убедиться – у героев все получилось. А про самые напряженные и сложные события вообще необязательно читать, если не хочешь слишком переживать. В жизни так не сделаешь. Придется пройти через все, без купюр, от начала до конца, самому, а не просто понаблюдать со стороны.