Он был готов сделать навстречу Маргарите хоть тысячу шагов, а километры между их городами не казались ему расстоянием, но все же ему хотелось бы знать наверняка, что она сделает хотя бы шаг в ответ.

Она – огонь. Он – сильный ветер. А кругом только сухая трава, которая может вспыхнуть в любое мгновенье.

План Сосновского начал работать. К оперативникам, переодетым в немецкую форму, подбежал худой гауптман в грязном мундире и пыльных сапогах. Оперативники, как и положено немецким солдатам, поспешно вскочили и вытянулись перед офицером. Витольд, которого Сосновский успел проинструктировать, тоже неловко поднялся.

Максиму тоже не очень нравилось, что на него и его товарищей наведен пулемет бронеавтомобиля. Хотя, он отдавал себе отчет, что на месте старшего лейтенанта, он действовал бы так же осторожно. Сейчас на передовой и в ближних тылах Красной Армии может твориться что угодно.

По оврагу бежали несколько гитлеровцев, Сосновский встретил их огнем, стреляя практически в упор. Он успел свалить четверых вражеских солдат, прежде чем замолчал пулемет в его руках, через тела товарищей перепрыгнул здоровенный немец. Плоский штык на его винтовке блеснул на солнце…

Буторин едва успел дернуть командира за ремень и повалить на землю. В воздухе над головой запели пули, по краю оврага запрыгали пыльные фонтанчики. Первая волна немецкой пехоты, прижимаясь к броне, была отбита шквальным огнем. Но это была лишь прелюдия.

К грохоту взрывов и пулеметной трескотне добавился новый, нарастающий гул – низкий, грозный и идущий откуда-то из-за линии холмов на горизонте. Это был ровный, металлический рокот танковых моторов. Воздух очистился от самолетов, «юнкерсы» повернули на запад, прекратив бомбежку, чтобы не попасть по своим.

Вражеские самолеты встали в круг и, пикируя почти вертикально, обрушили на колонну свой смертоносный груз. Сплошная стена огня и черного дыма поднялась на дороге. Буторин что-то крикнул, указывая на небо, прежде чем они упали в канаву…

Изменник улыбнулся и ничего не подозревая зашагал к выходу, догоняя выходящего из помещения Максима. Едва он приблизился к чулану, где уже лежало тело умирающего старика, разведчик, действуя для того неожиданно, резко и быстро, схватил его одной рукой за ворот рубахи, а второй, в которой сжимал нож, трижды вонзил лезвие полицаю в живот: - Родина тебя приговорила!

Максим шагнул в дверной проем вслед за Ворчуном. Резким движением он выхватил из ножен немецкий боевой клинок. Потом быстро схватил старика сзади за горло, и с коротким замахом ударил его в спину. Скованный неожиданными действиями разведчика хозяин хутора дернулся в ответ, резко напрягся всем телом и сразу же начал обмякать.

Максим жестко толкнул в грудь Шефера, потом изобразил сильный удар в живот фельдфебелю Мюллеру, пихнул в бок рядового Коха, отчего те сразу же завалились на землю. Примерно то же самое проделал со остальными разведчиками Фишер. Солдаты возле него с шумом стали валиться на траву и в кусты, роняя при этом свое оружие.

Не церемонясь с вызванным из строя курсантом, Шефер крепко схватил его пальцами за бровь над левым глазом, крепко сжал ее и стал быстрыми движениями делать так, будто поворачивал ее по направлению часовой стрелки. Рихтер застонал от сильной боли, зажмурился и тихо завыл под воздействием приема, выбивавшего разом всю волю их человека.

Максим оценил его действия как новый вызов и, разгоряченный ломавшим его сознание выкриком наставника о необходимости добивать на войне противника, снова атаковал Гюнтера. Очередной его выпад с отчаянной работой кулаками по цели сделал свое дело. Курсант, находившийся в общем строю под номером двенадцать, опять рухнул на землю.

Мастером мальчишеских драк Максим никогда в своей жизни не слыл. Но если ему приходилось сходиться на кулаках с кем-либо в детском доме или на улице с городскими ребятами, то дрался он всегда отчаянно и до самого конца. Его храбрость почти всегда помогала ему одерживать победы над соперниками.

Колька, пытаясь поймать падающую голову, неловко повернулся вокруг своей оси и осел на пол. Мозги остались ясными, зрение тоже, ничего не двоилось в глазах, соображал Колька, как и раньше, но не мог пошевелить и пальцем.

Паша извлек из кармана перчатки, скинул тряпку, ухватив труп за волосы, поднял голову, опустил веки, осмотрел. Глубокие царапины успели подсохнуть, но все равно выглядели свежими. Паша сдернул с гвоздя полотенце, зажал им горло бутылки, опрокинул дном кверху, раз, другой. Тщательно протер проспиртованной тканью каждую царапину…

Вот тут Тархов и вылетел из сторожки, и получилась глупая драка. Тархов был старше, сильнее, Яшка – злее и ловчее. Битва выходила страшная и нешуточная: в пыли дороги клубился шар-колесо из рук, ног, голов, вылетали из этого месива жуткие слова и кровавые сопли.

Внезапно Колька увидел, что старик вообще остановился, встал столбом, уронил свою поклажу – пальто и портфель, выставил руки, потом заболтал ими, как бы что-то отталкивая. И вдруг без крика, без звука упал прямо на дорогу.

Шор машинально осмотрела, проверила подмышки, пошарила на затылке – следов укусов нет. Есть еще пах, но лезть туда времени нет. Гулой скоро умрет. По-человечески сказала бы: не трогайте, пусть уж дома. Но она распорядилась: - В машину. В центральный госпиталь, здесь не откачаем.

Сердце главврачебное упало, закатилось в самый беспросветный угол. Под врачебной ложечкой засосало от ужасного предчувствия: неведомые твари приезжали на взрослых, и впивались в детей. Взрослых больных было немного, а маленькие шли чередой.

Лев вышел из дома Гузенко к фонтану, чтобы подышать воздухом. Театральность преступления заставляла его думать, что он стал пленником декораций к хоррору, срежиссированному убийцей.

Трупы казались ему интереснее живых людей и, похоже, платили за такую привязанность откровенностью. Если истерзанное тело могло что-то сообщить о последних часах своей иногда отнюдь не мучительной жизни, оно открывало свои тайны Санину как другу, врачу или священнику на последней исповеди.

– Вскоре здесь будет работать команда экспертов, – уверенно продолжал Гуров. – Нужно будет дать показания. А пока – я уверен, вы согласитесь со мной, – мы должны думать о сохранности улик. – Он посмотрел на рыдающих на плече друг у друга огнеметчиц. – И рассудка.

В пустоте широкого черного экрана, как жук в пролитой смоле, с высунутым языком застыл, раскинув руки, продюсер. Кто-то примотал его запястья к экрану скотчем. У его ног в дорогих ботинках лежала коробка из-под кинопленки.

Лев серьезно кивнул. Многие женщины, чьи фото он видел в делах об убийствах на почве ревности, жестоких, иногда групповых изнасилованиях, были именно такими, как Оля Мещерская. Прекрасными. Тонкими. Разочарованными в жизни и безмерно любившими ее одновременно.

Оставшись в одиночестве, Гуров подумал, что уже не первое упоминание змей за последние сутки сулило ему беду. Словно нечто таинственное, хищное и опасное подползло и сворачивается кольцами вокруг.

Ох, это отдельная песня. Сашка красавчик был, язык подвешен. В каждом селе — «невеста». Всем врал с три короба, что в Москву регулярно мотается, с актрисами лично знаком. К себе в кинобудку приглашал, разрешал бесплатно кино смотреть через проекционное окошко, ну и заодно… Это я понятно объясняю?

Тело аккуратно уложили в кузов на брезент. Дождь не унимался. Мост скрипел под натиском воды. Фары грузовика с горем пополам освещали дорогу. Под колесами чавкало, машину вело из стороны в сторону, кабина подпрыгивала на рытвинах. Водитель подался вперед, едва не касаясь лбом стекла, крепко сжимал руль, боясь, что машина вырвется.

Двор подметён, по утоптанной дорожке в сад пробежала кошка, мелькнула и пропала. Андреев наклонился к замку, попытался вставить в гнездо ключ. На связке болталась кожаная косичка — аккуратная, ровная, с вплетённой в неё золотой ниткой и с маленьким узелком в конце.

Привёз я с базы очень дефицитный фильм - «Бриллиантовую руку». Клубы просто ломились. Дети на яблонях сидели, через окна смотрели. По графику ему три вечера крутить: Заречье, Ухово, Курманово. В Курманово уже афиши развесили, народ готовится к вечеру, наряжается. И вот уже ближе к началу сеанса до меня слух: кино в Курманово отменили.

Кратко по ходу, — сказал он. — Первой обнаружила тело девушка, Любовь Андреева. Утром провожала отца на самолёт. Обратно пошла окружной через пшеничное поле. На обочине и увидела. Прибежала ко мне. Я сразу позвонил в райотдел, вызвал следственно-оперативную и скорую. Из райотдела прислали оперативника. Мы вместе с ним осматривали место.

Любка остановилась, прислушалась. Тишина, только колосья шевелятся. Где-то совсем рядом должна быть дорога к мосту. Шаг, ещё шаг. По правую руку что-то лежит, темнеет. Она раздвинула колоски, затаила дыхание. На земле телогрейка. Человеческая рука, ладонь вверх. Дальше голова, волосы слиплись, что-то черное и вязкое, как смола, лицо в сторону, глаза полуоткрыты.

- Не «бомба-барабан», и уж точно не «тумба-барабан»! Я же тебе ясно сказал – тамга барнабин! Запомни уже! Больше повторять не буду, хватит с тебя!

- Да вы его подождите, - снова заговорил лупоглазый. – Я вас пока кофе угощу, расскажу о своей бурной молодости… вы думаете, я всегда был такой? – он сделал выразительный жест руками. – Нет, когда-то я был целым подполковником, и вдобавок кандидатом этих… химико-физических наук и капитаном команды по водному поло… - Ага, и ростом был на голову выше! Или даже на две головы!

Часы были красивые и необычные. Явно очень дорогие, скорее всего, золотые. Впрочем, самым необычным были не сами часы, а браслет, на котором они держались. Браслет был тоже золотой, в форме змейки, любовно обвивающей тонкое запястье.

Лёля вздрогнула, взглянула на руку… Болел тот палец, на который она надела кольцо-змейку. Впрочем, боль уже прошла, но синие глаза змейки странно светились, словно серебряная змейка на что-то пристально смотрела. Лёля проследила за этим взглядом… И похолодела.

Лёля утратила собственную волю, собственную индивидуальность. Она стала послушной, бессловесной игрушкой в руках темноглазого бородатого незнакомца… она не принадлежала самой себе, не могла по своей воле ни говорить, ни двигаться.

Маламут ударил неожиданно. И очень быстро. Макс успел среагировать, но лишь слегка отвел голову. Маламут бил мощно, на убой, но Макс сумел ослабить удар. В нокаут не отправился, но в глазах заискрило. На ногах он устоял, даже привел себя в готовность ударить в ответ. Но не ударил.

Макс вспомнил, как отдал Регину на откуп спецназовцам и дежурной части районного ОВД. Не приехал за ней, хотя мог. Но сейчас он искупил свою вину перед ней. И подозрения с нее снял, и домой сейчас отвезет. А там уж будет видно, что делать дальше. Регина так соблазнительна, а часик-другой из плотного графика работы Макс вполне мог выделить…

— Стоять! Мужчина оглянулся, но к Воронову не развернулся. Из положения спиной к нему и ударил. Ногой. Из-под себя. Удар опасный из-за своей убойной силы. Только вот Макс был начеку. Ушел от удара, одной рукой поймал ногу, другой вцепился в корпус противника. Одно мощное движение, и Лева уже лежит на животе.

— Из милиции! — предупредил Макс. Но Фрол не внял, попытался схватить незваного гостя за шкирку. Макс поднырнул под руку, обхватил противника за мощный торс. Оторвал от пола, придал ему положение, близкое к вертикальному и выпустил из захвата. В падении Фрол сгруппировался, упал на руки, но легкость, с которой Макс уронил его, заставила парня задуматься.

Убийство — это все, конец фильма, а после ограбления можно жить дальше. Но если покойник, как правило, остается лежать на месте, то ограбленный может уйти. Небезызвестный Тим Румянов ушел. Получил по голове, остался без денег, сел в машину, но до дома так и не доехал – потерял сознание, врезался в столб…

Макс ударил мужчину в подбородок, удар точный, выверенный, не очень опасный, хотя Кобрин вырубился мгновенно. А вот его напарника Макс бил со всей силы. Мужчина набросился на него сзади, попытался сгрести в свои медвежьи объятия, но получил локтем в солнечное сплетение. Сознания не потерял, но боль скрутила его в бараний рог, и он упал на землю.

Они не хотели творить зла. Просто один раз попробовали переступить грань – посмотреть, где кончается человек и начинается среда. А потом уже не могли остановиться, каждый новый шаг оправдывали предыдущим, каждый эксперимент называли необходимостью, и так по замкнутому кругу.

Я думаю, что адаптация – это не просто выживание. Это способ живого помнить окружающий мир и подстраиваться под него. Значит ли это, что все живое учится? И если да – где граница между растением, бактерией и человеком?

По сути, любая живая структура существует на грани двух состояний: устойчивости и разрушения. Все, что переживает стресс и не распадается, становится сильнее именно потому, что хранит след. Это и есть память, только не когнитивная, а физическая, химическая, энергетическая.

Кажется, с каждым годом я становлюсь все сентиментальнее. Но возраст ли тому виной? Может быть, дело в человеке, которому я до конца не верю, но к которому меня неудержимо тянет.

Складывалось впечатление, что все в моей жизни держится на тонких нитях – одно неловкое движение, и все оборвется.

Маньяки зачастую действуют осознанно, и если уж оставляют знаки, то точно подчиняют их своей внутренней, пусть и не всегда очевидной, логике.

Неизвестность — это не ад, это гораздо хуже. Ожидание, не имеющее конца, предела, конечной точки.