Елизавету нашли мёртвой в саду. Она была в форме бармена, на теле из повреждений лишь две небольшие ранки в районе шеи, лицо бледное, в руке зажата белая роза, рядом корзина с яблоками.

Они поспешили туда и обнаружили садовника и туристку, которые склонились над телом неизвестной девушки. Стройная блондинка с длинными волосами и смуглой кожей была без сознания.

Смельчаки, которые поздним вечером рискнули покинуть свою комнату и побродить коридорами замка, рассказывают, что видели тень старого вампира, слышали его зловещий шепот в замке, и вздохи от которых буквально оторопь берёт.

— Да это не школа, а Колизей. Каждый день — борьба то с учителями, то со сверстниками. — Везде так. — Не везде. В обычных школах дети просто хотят быть лучшими. А в моей школе все рвут глотку за то, чтобы не стать худшим

Я кричу, прошу отпустить меня, говорю, что должна увидеть ее, спасти ее! А они не слышат. Все отдаляются и отдаляются. И перед моими мутными глазами остаются лишь куски прошлой жизни: куски нашей подержанной машины, куски неба, куски фонарных светлых пятен

Я улыбаюсь, представив перед собой мамино лицо. Встречаюсь со своим отражением в зеркале и вдруг вижу эту похожую улыбку. Вскидываю брови, касаюсь пальцами груди, там, где бьется сердце, и понимаю: мама – во мне, в моих жестах, в моих словах. Она никогда меня не покинет.

Будь свободна от предрассудков и от жизненных помех. Мы думаем, именно проблемы делают нас людьми, но людьми нас делает обыкновенное счастье, и счастье – редкий дар, не упускай его, Зои. Живи и радуйся даже тогда, когда хочется плакать. Наслаждайся, даже совершив ошибки. Находи хорошее даже в плохом, и тогда ты не пропадешь.

– Но вы же были вместе! – Не было никаких вместе. Были только я и она. И мы разошлись, потому что у нас не было выхода. Вот и все.

Вот вам и конец судьбоносного уравнения: молодость плюс любовь определенно не равняется счастливому будущему.

«…женился почти сорок лет назад просто так, на авось (мама говорила: «наобум лазаря»), а выиграл жизнь и судьбу. Свое персональное, очень жаркое солнце выиграл»

«Вся жизнь раскатилась перед ним, как раскатывают красную дорожку: прямую единственную дорогу без вариантов, да и к чему они, эти варианты, я вас умоляю, когда и так все понятно?»

«Гуревич, дамский угодник, оставался галантным даже когда его сильно тошнило»

«…твоя безудержная идиотская эмпатия источает неуловимый запах, вроде ладана, и потому страждущие – как в храме – рвутся к исповеди…»

«Сумасшедший дом был пристанищем людей необыкновенных. Папа называл их больными, но Сеня приглядывался к каждому, подмечая крошечные… ну совсем чуть-чутные признаки притворства…»

«Семья была врачебная, и это определяло всё – от детских игр до трагической невозможности нащелкать градусник до тридцати восьми…»

— Не смей говорить, что хотел бы, чтобы все мое было твоим, — угрожающе сжала его ладони Сомин. — Никогда. — Чуну улыбнулся, и эта улыбка осветила его красивое лицо, ослепила Сомин, словно солнце. — Я люблю в тебе всё. Я люблю это, потому что оно твое. Потому что я люблю тебя.

— Это была нездоровая любовь. — В каком смысле? — Не всякая любовь хороша, — горько усмехнулся Чуну.

— Пей свой чай, а то моя любящая мама будет читать мне лекции, что я плохо ухаживаю за гостьей. — Знаешь, тебе повезло с матерью, — проговорила Миён, потягивая чай. — Она любит тебя без вся- ких условий. — Твоя мать тоже любила тебя, просто проявляла любовь по-другому.

— Я люблю в тебе всё, — проговорил он, и Сомин почувствовала его дыхание на своих губах. — Вот бы оно было моим.

Красота Чуну была одновременно мягкой и грубой. Его лицу крайне шла ухмылка. И Чуну не мог этим не пользоваться, так что насмешливая улыбка практиче- ски никогда не сходила с его лица.

На выходе из аула снайпер пропустил Копотя. А командир согнулся от удара в живот. Первая пуля из трофейной советской СВТ-40 прошла насквозь, чуть царапнув галифе пленного - тот припал к забору не дожидаясь команды.

Они одновременно выстрелили с полушага, так что разлетелись-развалились в разные стороны. Немец, закинувшись с выбитым глазом, ещё судорожно дёргал ногами. А вот Живчику досталось точно в центр грудины.

Пичуга не услышал выстрелов командира, он просто прицелился и нажал на спусковую скобу. Получилось вовремя. Пулемётчик судорожно привскочил, подёргался под пулевыми ударами. И завалился вперёд на задравший ствол пулемёт.

Бах-бах-бах! Один за одним, из пролетавших на приличной высоте – километров пять – тридцати наших «илюшей», четыре выпали из строя и, дымя и кувыркаясь, спикировали куда-то за перевал. Бах-бах!..

В центре станицы, вздулся чёрный гриб, оторвался, посерел и отлетел круглым облачком. Через двенадцать секунд донесло грохот. В бинокли было видно, как разгоралась одна из административных двухэтажек. Чего там с нашими? Нарвались или сами подорвали?

Двое батальонных ножами сняли часового. Заняли позиции по траншее справа и слева. Всё тихо. Остальные трое батальонных нырнули за бруствер, выгорбились, сцепились мостком, чтобы по их плечам перебежали дивизионные.

Матвей вскочил, бросился к окну и увидел черный султан дыма. Как будто злой джинн поднимался к небу. На дороге, в поле горел его «мерседес».

Под красивой попкой должна быть такая же машина. Лилия стремилась к справедливости подобного рода, и у нее это получилось. Но ей уже надоело быть столбовою дворянкой. Почему бы не стать вольною царицей?

Матвей ударил в ответ. Тоже без замаха, но от всей души. Кожаное пальто кубарем летело до самого лифта и едва не сбило с ног Лильку, которая выходила из кабинки с пакетами в обеих руках.

Какое-то время Пухнарь смотрел на него и молчал, затем поднял руку и выстрелил в потолок. Мариночка всего лишь вздрогнула, а мужика передернуло. В спальне завоняло мочой.

Чувство эйфории разбилось от сильного удара об дверной косяк. От боли в голове у нее мельтешило перед глазами, но Лилия видела, как Виктор подошел к ней.

Виктор сам предложил убить Василису и Матвея. Глеб и слова не успел сказать, а самозваный киллер уже принял заказ.

Бастион был словно осажен в землю – беспрерывные бомбардировки почти сравняли его насыпи, перепахали блиндажи. Целых пушек почти не осталось, а часть из них была превращена в мортиры: вкопанные в землю пушечные стволы могли вести огонь только настильно.

Соломон не успел придержать дверь, и она едва заметно хлопнула. В сени ворвался с револьвером Даниил, огляделся и выскочил на улицу. Там тут же ударили два револьверных выстрела.

Офицерик взвизгнул от боли, и в щипцах у врача показалась пуля минье со своим характерным рубчатым краем, похожая на напёрсток.

Пропустив всадника, Чиж вскочил на ноги и бросился по гребню склона ему на перерез. Выбрав нужную точку, Чиж прыгнул на круп лошади черкеса, и, накинув свою веревку, сплетенную из коры, мгновенно задушил его.

Рослый склонился над трупом и приподнял правую руку убитого – на месте большого пальца зияла кровоточащая рана.

Человек прыгнул с крыши, и Федор увидел, как его кинжал вошёл за ключицу воину по самую рукоятку ещё в тот момент, когда он только падал на землю.

Пора перестать оглядываться на остальных. Давайте рассчитывать исключительно на себя и свои силы. Попытаемся спасти то, что еще можно спасти.

Я почти ничего не знала о богинях судьбы, поэтому не могла ничего ответить. Боги бывают жестоки. К тому же, я не раз слышала, что древние боги, – те, которые старше даже олимпийцев, – особенно жестоки.

Ты веришь в любовь с первого взгляда? – спросил он и поставил поднос перед отцом, не звякнув ни одной чашкой. – Или мне выйти и войти снова, красавица?

Любовь нельзя объяснить. Она либо есть, либо ее нет.

Тревоги не дают мне дышать, постепенно превращаясь в чувство вины, разрушающее меня изнутри, и страх, высасывающий из меня душу. Если я это не запишу, мой страх сделает намного больше, чем просто лишит меня дыхания. Мой дневник нужен мне прямо сейчас.

Мой дневник пропал, он потерян навсегда. Я была не готова к тому, что такое может случиться. Мне всегда казалось, что к тому времени, когда я обезумею настолько, чтобы избавиться от него, мне будет чем его заменить.

Он не видит текст у меня в дневнике, но у меня такое чувство, будто он знает, что я пишу о нем. Мои щеки пылают, я захлопываю тетрадь.

Мне теперь невыносимы прикосновения. Сложно объяснить почему. Не потому, что я не хочу, чтобы ко мне прикасались. А потому, что слишком сильно этого хочу. Боюсь, я отдам все, что осталось от меня, лишь бы почувствовать себя менее одинокой.

Я просыпаюсь с чувством приближения бури.

Ты и сестра — это обещание на двоих, которое только вы вдвоем можете выполнить или только один из вас может нарушить.

Маленькая сломленная девочка внутри меня бьется в выстроенные мной и разделившие нас с сестрой стены. Поскольку несмотря ни на что, она по-прежнему жаждет тепла и любви.

Связь между сестрами не такая, как между детьми и родителями. У Би с сестрой будут совсем другие отношения. И личное, разделенное на двоих пространство, полное секретов, которые они никогда не расскажут, разве что на языке, известном только им двоим.