Выдаю череду извинений, театрально жестикулируя, чтобы мое отчаяние было очевидно. Пожив во Франции, я разработала собственную теорию, состоящую в том, что никакие гримасы и жестикуляция здесь не будут перебором.

На десять метров ниже на камнях лежит побитый красный велосипед. Вспыхивают и другие цвета рядом: грязно-белый спандекс, немного неонового зеленого, красный, бледная кожа. Дом! Я отступаю назад. Мир вокруг скручивается в воронку. Хороший тур-гид не может потерять велосипедиста!

Во взгляде Льда читалась любовь. И ему больше не нужно было говорить о своих чувствах к Севаре и доказывать их. Она видела их. Видела любовь.

— Поверьте, все наладится. Дайте шанс людям стать к вам ближе. Сложно, но иногда стоит того. Верные соратники пригодятся в битвах, пусть и в таких малых, как, например, уборка…

Никого и никогда я не любил, а идея «семьи» была почти непостижима… Но я научился. Значит, научусь и новой любви. С тобой…

— Не смей отступать. Не смей отрекаться от меня. — Никогда, — хрипло ответил Лед, целуя ее живот. — Я погибну без тебя.

Севара отчаянно нуждалась в прикосновениях Льда, даже если вместо жгучей страсти он мог подарить лишь морозную любовь.

«Просто интерес, — успокаивалась Севара, — который пройдет. Это не любовь». Но покой все не приходил. Сердце металось, обида тлела.

Если ты позволишь людям, которые тебя любят, заботиться о тебе, это тебя не изменит. Это лишь даст тебе возможность быть самим собой.

Быть с ней было не просто мимолетным удовольствием. Она была ураганом, вырывающим с корнем его темный, испорченный мир, разрушающим мрачную реальность, частью которой он стал. Но быть с ней было еще и равновесием, тишиной в центре бури.

Любовь — это не какая-то нерушимая стена, защищающая человеческие сердца от зла. Она подобна воде, которая принимает форму тех, кто ей размахивает. Любовь легко может превратиться во что-то, способное причинить вред.

Отбросив дурные предчувствия, он принял невозможность понять, какой именно должна быть любовь. Каждая клеточка его тела кричала, что это она, а даже если нет, то это не имело ни малейшего значения. Этого было достаточно.

Каким бы черствым ни сделал его мир, он был любим той, которая выбрала его, и, в свою очередь, он решил любить в ответ.

Он был потомком Сендоа — стигийского волка, о котором во все времена ходили легенды, бога разрушения в облике смертного. Смерть была результатом, завершением. А черный волк никогда не был концом. Он был уничтожением.

— Я сделаю лучший шоколад, ты просто обалдеешь! За такой и умереть можно! — И она побежала к дому. Торен посмотрел ей вслед и невесело улыбнулся. — Не сегодня. — В его голосе скользнули тоска и усталость. — У нас с тобой впереди долгая жизнь. Я ведь обещал, помнишь?

Серьезно? Он что, действительно хотел меня защищать? Какую-то там инферию, которая то и дело облизывается на его душу и только и ждет момента, чтобы выбраться из этой моровой связки, попутно закусив его эфиром? И как ему такое только в голову пришло?!

В распространенных в мире смертных Гримурах ясно же указано: для защиты от обитателей Хейма вполне достаточно поджечь высушенную в первое полнолуние високосного года кровь первородной бескрылой летучей мыши. Ну неужели мы так многого просим? Нет же, жгут, окаянные, все, что под искру попадется: растения, перья, деньги, благовония, волосы… чаще всего почему-то свои.

— Я ощущаю… чувствую. Истинная, неподдельная. Живая! — восторженно прошипела рваная тьма, практически коснувшись горла беззащитного Торена. — И моя! — Подавишься, — прорычала Листера и бросилась к нему.

Выходит, я здесь не случайно. И эта женщина ничем не отличалась от сотен других, таких же подгнивших и изъеденных злой обидой душ, жаждущих проклясть близкого человека только лишь затем, чтобы отхватить кусочек наследства полакомее да пожирнее. А какие перформансы они передо мною устраивают — закачаешься! Столько страсти, экспрессии и слез не увидишь даже в день составления завещания!

Ну же, где твои эмоции, смертный? Где нежно любимые мной бегающий взгляд, потные дрожащие ладони, ломаный хриплый голос? Что-то же тебя заставило переступить черту Покрова. Какая-то тяжкая ноша или давящее бремя, разъедающее, сжимающее и скручивающее все твое нутро в болезненном спазме.

Нелюдимый волчонок, сорная трава, растущая сама по себе на краю обочины, — он отрастил колючки и обнажил клыки, и те, кого эти колючки и клыки ранили, благополучно отставали от него.

«Проблематично» — не равно «невозможно».

Ему положено быть змеей. Он змеей и будет. Синалойской королевской, успешно мимикрирующей под кораллового аспида, но будет.

«Если бы» — очень жестокое выражение. Потому что того, что за ним скрывается, не существует и существовать никогда не будет.

…я подпустила его слишком близко, отдала ему свое сердце и призналась в любви. Только он отказался это принимать. Ему оказались не нужны ни я, ни мои растрепанные истерзанные чувства.

Бойтесь своих желаний, когда-нибудь они могут исполниться.

— Что вас вдохновляет? — не унимается она. Я смотрю в камеру, потом на журналистку, снова в камеру и говорю: — Моя девушка. Я люблю тебя, Мишель! Поговори со мной, пожалуйста. — Ого! — Девушка смеется. — Сегодня Новый год, у вас хет-трик. У вас точно есть все шансы. — Я мечтаю хотя бы об одном…

Как я восхищался ею, когда она признавалась в своих чувствах перед всеми и просила меня о малости — лишь быть честным и побороться за нашу любовь. Но я не смог. В тот момент я горел от стыда и был отвратителен сам себе, я не мог смотреть в глаза Робу, Тиму и Мише. Я был жалок.

Когда пугающий объект или звук исчезнет из поля зрения, префронтальная кора головного мозга сможет снова взять управление на себя и заставить мозжечковую миндалину остановить выброс стрессовых гормонов. Но как сестра Роберта я знаю, что никуда сбежать мне не удастся. И остается только один выход — сражаться за себя и за свою любовь. Надевай доспехи, Мишель, — мы идем на поле боя!

Пять минут назад я думала, что увижу его — и моя детская влюбленность пройдет. Я отличный мастер прогнозов. Моя детская влюбленность прошла в ту секунду, когда я утонула в его зеленых глазах и нырнула в глубокий вязкий омут пронзительного чувства под названием «любовь».

Он просто хотел поиграть с чувствами красивенькой девушки, а в итоге заигрался сам. Да так, что, разыграв дебют, теперь понятия не имеет, как закончить шахматную партию с меньшими потерями.

Хорошая, крепкая дружба держится на пяти простых правилах: помогай, разделяй увлечения, думай о чувствах другого, будь терпеливым, а главное — будь собой. Дружба между королевами пчелиного улья удерживается всего на трех: помогай, не сплетничай про подруг и ни при каких обстоятельствах не выкладывай фотку подруги, если та ее не одобрила.

Дэн точно знает, для чего он это делает и кем является на самом деле, но кто такая Пак Джуын, может никогда и не узнать. Похоже, что она сама себя не знает.

— Она хочет получить все и сразу: эрудита и топ-модель в одном флаконе. Что-бы пылинки с нее сдувал, чтобы рядом с ним она чувствовала себя королевой. Чтобы гордилась, что такой парень находится рядом с ней.

Она насмехается над чувствами старшего брата, словно они такие же притворные, как и ее любовь к литературе. Словно не верит в искренность чувств Тэмина. А может, не хочет принимать тот факт, что в его жизни есть не только младшая сестра?

Они с музыкой всегда были единым целым, пока что она — его единственная настоящая любовь. …Любовь, разбившая сердце.

— Ты понимаешь, что последние несколько дней я не могу думать ни о чем, кроме тебя. Моя голова не работает, если тебя нет рядом. Мои сны, мои кошмары, мое подсознание, мое сознание… ничто из этого в последнее время не функционирует без тебя.

Мысли путались, сердце скакало в груди. Слишком много эмоций, надежды и любви. Он любил меня. Хотел получить все мое сердце. А оно уже принадлежало ему.

— Один год — и ты можешь принадлежать чему и кому угодно... Но на этот год, Эверли, ты станешь моей.

Мне хотелось, чтобы все ее тревоги растворились в моих руках. Она слишком собрана, черт возьми, всегда — слишком идеальна, слишком чиста, и ей нужен был спусковой крючок. Я был, черт возьми, лучшим. Не вечеринка. Не Уэс. Я.

Он был моим боссом. Моим запретным плодом, человеком, которого я ненавидела и хотела одновременно.

Любопытно, что культ Кетцалькоатля часто был мирным, в отличие от культов других ацтекских богов, требовавших кровавых жертв. Его называли противником человеческих жертвоприношений: он предпочитал дары в виде цветов, драгоценных камней и перьев птиц. В этом его образ резко отличался от мрачного и жестокого пантеона ацтеков, что делало его особенно близким людям.

Высокие двери распахнулись, и вошла принцесса Отохимэ в сопровождении своих придворных дам. Одного взгляда хватило очарованному рыбаку, чтобы влюбиться в нее до беспамятства: кожа Отохимэ была белее морской пены, а волосы — чернее штормовой ночи. Глаза сверкали, как драгоценные камни, а шелковый наряд мерцал золотыми вышивками. Когда она заговорила, ему показалось, что зазвучала небесная музыка.

Средневековые легенды приписывали знания о драконах некоторым философам. Так, о Роджере Бэконе (ок. 1214 — ок. 1292) рассказывали, что он знал рецепт вечной молодости, включавший не только здоровый образ жизни и веселый нрав, но и… драконье мясо.

Ей требовалось полностью подчинить боевика своей воле, вселить в него такой страх, какого нельзя добиться никакой болью. Ее голос оставался ледяным. – Ты считаешь Вальку Михайлову жестокой стервой. Поверь мне, товарищ, это я являюсь ей в кошмарных снах! Сейхан не нужно было притворяться, произнося эту угрозу. «Я была настоящим чудовищем».

Сам Такер терпеть не мог ходить вокруг да около. – И все-таки что это значит? Ему ответил отец Бейли, чье внимание по-прежнему оставалось приковано к разложенным перед ним фотографиям: – Это связано с затерянным континентом под названием Гиперборея. – Священник оторвал взгляд от стола. – И я уверен в том, что кому-то удалось его найти.

Грей успел сделать еще два шага, прежде чем в здании прогремело несколько взрывов. Пол под ногами у Пирса содрогнулся, и он растянулся плашмя. Полумрак озарился языками пламени, сквозь которые пробивались клубы дыма. Раздались новые взрывы, направленные на то, чтобы выпотрошить здание изнутри, обрушить все перекрытия.

Обернувшись к нему, женщина просияла, очевидно, радуясь возможности поговорить о своей работе. – Эта тема меня особенно интересует. – И какая же? Доктор Штутт широко улыбнулась. – Плотоядные растения.

Закончив, Сейхан повернулась к собравшимся. – Меня научили этому же самому движению. Но есть человек, у которого оно получается гораздо лучше. У Грея внутри все оборвалось. – Это Валя Михайлова.

Неизвестный приблизился к Борелли вплотную. – Где библиотека? Борелли отшатнулся, услышав прозвучавшую в этом голосе неприкрытую злобу. Посмотрев в ледяные голубые глаза над платком, он испытал потрясение, обнаружив, что перед ним женщина.