Даже в самой чистой жизни, полностью устремленной к высокой цели, есть место для простой элегантности.

Он никогда не интересовался одеждой, но подчеркнутое отсутствие интереса – тоже интерес. Он ведь должен замечать, в чем ходят другие, чтобы не носить этого самому.

The Cure. Лекарство. От бывших? Прости, Ник. Ты же понимаешь. Поцелуешь меня снова?

Я не из тех девочек, у которых вся жизнь меняется после того, как они случайно знакомятся с парнем посреди ночи. Что этот парень по имени Ник тут вообще делает?

Невозможно быть готовым. Можно только стремиться.

Но я хочу, чтобы эта песня не кончалась. Я всегда думал о каждой ночи как о песне. Или о каждом моменте — как о песне. Но теперь я вижу, что наша жизнь не состоит из одной песни. Мы движемся от трека к треку, от текста к тексту, от аккорда к аккорду. Конца нет. Это бесконечный плейлист.

Ягоды винограда моем, разрезаем пополам. Очищаем от семечек. Кусочки свинины слегка отбиваем, подсаливаем и обжариваем с обеих сторон в оливковом масле до золотистой корочки на среднем огне, примерно 5–6 минут. Добавляем в сковороду виноград, вливаем вино и тушим все вместе минут 10 на среднем огне.

Вокзал Аточа. Таких вокзалов в мире немного. Вы не увидите привычного зала ожидания, вы попадете в тропический сад с пальмами, лианами и маленькими скульптурами пассажиров — с чемоданами и портфелями. Ежишься от тропической влажности, присаживаясь в ожидании поезда на краешек скамейки, над которой нависают дивные деревья, в кронах которых поют свои песенки птицы.

Но все смолкает. И оглушает тишина. Секунда, другая. И вдруг вопль: — Олеееее!!!! — подхваченный всей улицей. И снова гитара и сухие удары ладоней, и один из старичков, которого только что под руки привели за столик, вдруг встает и отодвигает стул, и делает несколько шагов. — Олеееее!!! — это кричат уже ему, и собрав все силы, он делает тот шаг, тот удар каблука, ради которого музыка подняла его.

Оставайся верна тем, кого любишь, и окружай себя теми, кого хорошо знаешь.

Когда сердце его будет завоевано, у нее останется сколько угодно времени для того, чтобы влюбиться в него самой.

Ради одного человека нельзя менять взгляды на порядочность и добродетель.

Пренебрежение здравым смыслом - верный путь к счастью.

Нас часто обманывает собственное тщеславие. Женщины придают слишком большое значение единственному восхищенному взгляду.

Я бы охотно простила ему его гордость, если бы он не ранил мою.

Те, кого мы любим, никогда не исчезают совсем. Они продолжают жить в нашем сердце и в нашей памяти. В трудную минуту они дают нам силы.

– Во многих домах тут предпочитают устанавливать погоду самостоятельно, – сказала Коперника, указав Иве на большой каменный погодный регулятор в форме солнца перед многоквартирным зданием. На нём было несколько делений, например «в высшей степени неприятно, адский солнцепёк», «тяжёлый снегопад, лёгкий морозец», «грозовые ливни и горячий шоколад» и даже «сонный котик на подоконнике».

То было Великое Древо Висперии, и на самой его верхушке примостился на деревянных опорах домик Нолина Самтаймза, тихонько поскрипывающий на ветру. Вместо лестницы к дому вели несколько висящих прямо в воздухе булыжников, и повсюду висели растущие в чайниках странные растения – некоторые с мехом, волосами или глазами.

Никто в точности не знал, какие ложки пропали первыми – десертные или столовые, но к моменту, когда во всей деревне исчезли чайные ложки (и люди не могли заварить приличную чашку чая, а этого уже достаточно, чтоб народ начал точить вилы), слухи помаленьку начали сходиться на самой юной ведьме из семьи Мосс.

Хит медленно переводит взгляд на меня, и, когда наши глаза встречаются, я вижу боль, такую сокрушительную, что слеза скатывается по моей щеке. Я не смахиваю соленую каплю.

Я улыбаюсь, выезжая на середину катка, разворачиваясь и набирая скорость для исполнения одинарного лутца. Сердце екает, прежде чем коньки отрываются ото льда. Ничто не сравнится с этим чувством парения в невесомости.

Это ужасно, когда слова оставляют шрамы.

Мрачные воспоминания угрожают настигнуть меня вместе с нескончаемыми раскатами грома, сердитыми и оглушительными. Они обступают меня со всех сторон, прошивают насквозь. Воздух тяжелеет, наливаясь обещанным потопом, и я сбавляю скорость, в то время как мой пульс совершает обратное.

Боль куда более терпима, когда мы несем ее вместе.

Нельзя позволять прошлому управлять нашим будущим.

Преследуй свои страхи, – говорил голос. – Если ты их не поймаешь, они первыми поймают тебя.

Если строишь башню изо лжи, не забывай, что однажды она упадет на тебя, – говорила Верховная Жрица. – Строй башню из правды, но иногда бери поддельные кирпичи, и тогда никто не заметит разницу.

«Долго ли Тео сможет оставаться со мной? Сможем ли мы склонить время в желательном для нас направлении, или реальность нам не поддастся? До тех пор, пока у нас оставался хоть один момент, я ощущала себя в безопасности в оболочке лона света, защищающего меня от пустоты небытия. Но растворяясь в его поцелуях, я вдруг почувствовала, как через барьер наползает и накрывает меня какая-то странная тьма».

«Я хотела отказаться от себя, как будто исчезнуть можно вот так, вычеркнув себя где-то. Как будто можно жить по-настоящему, представившись кем-то другим. Вот я и собиралась стать кем-то, кому ни до кого нет дела. Стать свободной в сексе, свободно распоряжаться собственным телом. Я хотела стать кем-то, кому все до одного места».

«Я посмотрела на океан. Посмотрела так, словно не замечала его раньше или не хотела видеть. Я страшилась его неукротимой двойственности, такой могучей и аморфной, как сама депрессия. Ему не было до меня никакого дела. Он мог проглотить меня и даже не заметить».

«Гугл подсказал, что розовый кварц приносит любовь. И вообще, как оказалось, большинство кристаллов дают человеку то, чего он хочет. Будь так на самом деле, в мире уже не осталось бы никаких проблем. Все получили бы желаемое, воцарилась бы тишь да блажь, или, по крайней мере, все продавцы кристаллов были бы богаты, знамениты и любимы».

«— Я так люблю тебя, Люси. А я любила его. Но, с другой стороны, кто знает, что такое любовь? Я вот так и не определилась. Вопрос не в том, что такое любовь, а в том, действительно ли я ищу именно ее?».

«Я не плакала уже несколько лет и чувствовала, что если дам слабину, то уже не остановлюсь, пока не выплачусь досуха. Я боялась, что со слезами из меня выйдет что-то еще, что увижу не только я сама, но и другие. Я боялась, что чувства съедят меня заживо. Чувства — роскошь для молодых или тех, кто покрепче меня, кому легче быть человеком».

Но тут обнаружилось ещё одно обстоятельство. Она заметила за собой слежку. Это были люди в штатском. Держались они независимо, как-то подчёркнуто равнодушно, но Муру это не обмануло. Боковым зрением она фиксировала то одного, то другого. Кто это? Зачем? Эстонская полиция? Тайная? Что ей нужно? Особого опыта по этой части у неё не было...

Он набрался храбрости и попросил самого Альберта Эйнштейна, главнейшего авторитета в статистической физике, провести в течение семестра семинар для себя и нескольких своих друзей. В их числе как раз оказались прибывшие из Будапешта вслед за Силардом его гимназические друзья Энё Вигнер, Янош фон Нейман и Дени Габор (Эдё Теллер, самый молодой из них, приедет позже). Эйнштейн охотно согласился...

Глядя на чёрный остов трейлера, одни бормотали: что поделаешь, короткое замыкание. Другие шептали – сожгла. Через считанные дни она и сама ушла. Она была старуха крепкая. Поэтому нашлись такие, кто понял: скопив таблетки за месяц, она выпила их разом.

Сомерсет Моэм однажды спросил Марию Закревскую–баронессу Будберг, как может она любить этого совершенно изношенного, толстопузого писателя. – Он пахнет мёдом, – ответила Мура. И вот, вскоре, пахнущий мёдом хозяин дома распорядился, чтобы стол накрыли на двоих – в стиле ужина короля и королевы в трапезной старинного замка.

– Атомы – это мельчайшие частицы вещества, крохотные кирпичики, простейший строительный материал. Они столь малы, что там нечему взрываться. В каждом, правда, есть какое-то уплотнение. Его недавно обнаружил в своих опытах наш Резерфорд. Он назвал их ядрами. А вокруг – порхают крохотные электроны. И всё. Мельче ничего не бывает. – Неужели?

Взволнованному поэту слова о лопнувшей атомной бомбе впервые, по всей видимости, пришли в голову туманным летом 1904 года, когда какая-то неведомая сила позвала его посетить Саровский монастырь.

Все когда-нибудь кончается, детка. Гнев, разочарование, хлопоты, радость, усталость. Все, что нам остается до последнего вздоха, будь они в этом мире или в мире ином, — это люди, которых мы любили.

Ровно в полночь, когда солнце во всей своей красе отразилось в воде вместо того, чтобы исчезнуть за горизонтом, все громко зааплодировали, в воздух взлетели пробки шампанского. Сильные эмоции обладают свойством объединять тех, кто их разделяет.

Горе тех, кого мы любим, многократно увеличивает наше собственное.

Это были чудесные мгновения: мы впитывали их культуру, они интересовались нашей, и мы с сожалением расстались, зная, что никогда не увидимся снова, но и не сможем забыть друг друга.

Родители подобны канатоходцам: они идут по натянутому канату между двумя крайностями — «слишком» и «недостаточно» — с очень хрупким грузом в руках.

— Все проходит так быстро, знаешь, — тихонько произнесла бабушка. — Почему ты мне это говоришь? — Потому, что я люблю тебя, детка.

Ты имеешь право быть не в порядке.

Почему люди всегда так отчаянно ищут то, что на самом деле находится у них под носом?

Любовь странная, скомканная и нелепая. А еще доставляет кучу переживаний и метаний, совершенно необоснованных. Знаешь, любовь называют самым волшебным чувством, прекрасным, дающим возможность взлететь. Да, она наполняет, но не только розовым светом. Она душит. Мне она не понравилась, а значит, я неправильный.

– Мой долг, – повторила она, держа в ладонях его руку. – Долг выжившего. Не каждый доживает до старости, но если ты дожила, ты в долгу у тех, кто не дожил. Ты должна рассказать истории тех, кто разделил с тобой дорогу… сколько смог.

«Я был мертвым. Я умер от рук хунгана, и я проснулся в могиле, мое тело пахло мертвечиной. Я не мог пошевелиться – ну, а как иначе? Я был мертвый. Мне казалось, что прошли годы. А потом я почувствовал дуновение воздуха на моем лице и чью-то руку на моем плече. Хунган вытащил меня из могилы и заверил меня, что я и в самом деле умер. Вот так я стал зомби».