Герой, которого год назад я подарила героине своей книги, оказался не просто реальным, но ещё и моим.

Эванджелина помнила, как тем вечером уговаривала себя не оборачиваться. Не смотреть на него. А когда все же сделала это, то старалась не задерживать на нем взгляд дольше секунды. Но это оказалось невозможно. Джекс был луной, а она — приливом, управляемым его непреодолимой силой. И это не изменилось.

Я больше не думаю, что любовь — это гарантия победы или счастливой жизни. Любовь — это причина бороться. Знаю, моя попытка спасти Джекса может закончиться огненным взрывом, но я лучше сгорю вместе с ним, чем буду смотреть, как он сгорает в одиночку.

Но меня больше не заботят происки судьбы — не хочу, чтобы она решала за меня, чтобы отбирала у меня это право выбора. Я сама приняла решение, Джекс. Я выбрала тебя. И буду выбирать всегда, до скончания времен. Буду бороться с судьбой и со всеми, кто попытается нас разлучить — включая тебя. Ты — мой выбор. Ты — моя любовь. Ты — мой.

Давным-давно девушка, которая искренне верила в сказки, украла сердце прекрасного принца, некогда давшего клятву никогда не влюбляться.

Я чудовище, но, помнишь ты об этом или нет, я — твое чудовище, Эванджелина.

И он любил ее. Он любил ее. Он любил ее. Он любил ее. Любил так сильно, что переписал собственную историю.

Ну! Распрямиться и выйти! Распрямиться. Выйти. И вдруг… Что-то коснулось щеки: то ли неведомая лапа, то ли рука провела по коже костлявыми цепкими пальцами. Из-за спины донеслось тихое утробное рычание. Генку словно к месту пригвоздило, и без того затекшие от долгого сиденья на корточках ноги моментально ослабли, перестали держать, и он просто повалился на землю с тонким судорожным всхлипом.

Под корой что-то дернулось, затрепетало, будто внутри ствола побежала живая кровь. В ветвях зашумел ветер, окреп. В какой-то момент Ире даже показалось, что он ее подталкивал. Она неуверенно двинулась в указанном направлении и через несколько шагов поймала себя на мысли, что, может и внушила себе, но, кажется, и правда здесь проходила.

Зато другая дверь, ведущая в холл, была заколочена крепкими широкими досками. Инга почему-то сразу поняла, что за ней кто-то есть — чужой, незнакомый, опасный, голодный и злой. И заперли его неслучайно. Но все-таки она не смогла удержаться, подошла, приложила ухо. Грубые шершавые доски царапали кожу, и, сколько она ни прислушивалась, из-за двери не донеслось ни звука.

— А они на самом деле существуют? — тихонько поинтересовался приткнувшийся на краю лавочки Генка. Коля повернулся к нему. — Кто? — Духи, — отрывисто выдохнул Генка. Вожатый сосредоточенно наморщил лоб. — Не знаю. — Пожал плечами. — Сам никогда не сталкивался. — А я сталкивался! — неожиданно выступил Мотя, многозначительно выпучив глаза, громким свистящим шепотом добавил: — Прямо здесь.

— Товарищ председатель совета дружины, отряд… И они хором орали, следуя за его голосом, отрепетированное: — Комета! — … на торжественную линейку, посвященную открытию третьей смены, построен. Живем и трудимся под девизом: — Лучше ярче блеснуть и быстрее сгореть, чем долго дымиться и медленно тлеть!

Из воды на него смотрел кто-то чужой — точно не Генка. И вообще не человек, а какое-то мерзкое существо с бледной чуть ли не до синевы кожей, с развевающимися длинными похожими на водоросли волосами, с искривленным в усмешке широким ртом и округлыми по-лягушачьи выпученными глазами. Утопленник? Не заорал истошно Генка только потому, что окаменел от ужаса.

— Я проверил и выяснил, что ровно здесь проходит граница между парком людей и отводящими взгляд заклинаниями Академии. И здесь везде следы теней. Печати уже восстанавливают. Тела забирать? — Да. Что думаешь? — обращается Николай к Кириллу. — Чертовщина какая-то. Вскрытые печати, похищенные студенты. И сейчас будто кто-то это сделал нарочно.

— В этом мире всё можно разрушить и разбить на осколки. Любую силу, любое чувство можно снести до основания и обнажить до скелета. А потом раскрошить и его. И маги — не исключение, — в его словах звучит печаль, и в ней чудится что-то настолько личное, что по коже бегут мурашки.

— Иногда они приходят тьмой. Звучат голосами. Уводят за собой. Проникают в вас. И сопротивляться почти невозможно. Тьма не позволяет сосредоточиться. Держит, тянет назад, в своё хищное нутро. Нечто втягивает воздух прямо рядом с Кристиной, обдаёт ледяным дыханием. — Призывайте бури, ветер, водопады, заставляйте катиться камни. Потому что если они вас схватят, то отравят и выпьют.

Записка ждёт на столе. Как и многие до неё, та придавлена картонным стаканчиком с кофе — правда, в этот раз с эмблемой русалки, а под крышечкой прячется запах корицы и уже осевшая пенка капучино. Записка нацарапана быстрой рукой и неровным почерком, на желтоватой бумаге, будто на обрывке пергамента. Без подписи, как и все те, что были до неё. Всего несколько слов: «Держись подальше от башни».

...Сюзанна также обладает даром провидения — тот течет в её крови вместе с водой и воздухом. И каждый раз она предлагает заглянуть в будущее Кирилла. Тот вежливо отказывается. У него впереди только огонь и вьющиеся тени. Никогда ему не обрести тот покой, который царит в доме Саши и Сюзанны: птицы и художника. Кирилл несёт в себе лишь хаос и пепел, который остаётся после всех костров.

Для Николая Москва вот такая. Шумная, с рокотом машин и поездов, в вечном движении, с искрами, что сыпятся с рельсов, с запахом сварки, и в этом тоже есть своя стихия: самого мегаполиса. А магия — невидимый инструмент, по какой-то неведомой причине доступный только некоторым. И жители Москвы вовсе не догадываются, что каждый день по городу рассыпаются стражи, чтобы уберечь их от опасности…

— Сколько бы ошибок я ни совершала, все равно буду наступать на одни и те же грабли. И сейчас я сижу здесь в надежде, что хотя бы в этот раз мое решение не выйдет мне боком.

В руках золотой аристократии мира перевертышей то, до чего обычному человеку не так-то просто дотянуться. Власть. Деньги. И сила.

— Жизнь жестока, Микаэла. А ты, — грубые пальцы сомкнулись на шее с особым извращенным наслаждением, — всегда принадлежала, принадлежишь и будешь принадлежать мне

Она больше не чувствовала себя беззаботной и собранной. Каждый раз, когда она смотрела в зеркало, в серых глазах читалась растерянность. И ей это не нравилось. Хотя бы в этом вопросе они с Майклом были солидарны, ведь в его взгляде она разглядела нервозность и удивление. Он явно не ожидал увидеть ее такой.

— Мы же как-то в это вляпались, а значит, и выход обязательно найдется. Ну подумаешь, что найти его будет чуточку сложнее. Не невозможно же.

Отношения с Майклом тем летом в прямом смысле слова сорвали Микаэле крышу. И вот он опять вторгся в ее жизнь. Словно цунами, разрушил все выстроенные Микаэлой за десять лет дамбы и плотины.

Аринка продолжает жить - девушка, героически погибшая от рук маньяка. Я - существую в новостях, следственных протоколах и списках первокурсников нашего универа. Но чувствую ли я себя живой? Вряд ли.

Свет на несколько секунд выхватывает подножье Башни, и я успеваю заметить сутулую фигурку у заметно потускневшего «алтаря»: цветы поникли, щиты с надписями отсырели и обвисли, игрушки забрызганы грязью. Мелькает мысль, что ради Женечки никто не принес сюда цветов или свечек. Аринка будет всех затмевать даже после смерти.

- Ну ладно, - наконец, выдавливает он. – Ты расстроена, это видно. Я тебя понимаю. Ужасное происшествие. Из-за чего она..? Из-за чего она выбросилась с Кричащей Башни, упала на землю, в снег, с двенадцатого этажа? Разбила свое красивое тело в лепешку, переломала кости, проломила череп? Договаривай, трус.

Наш курс – это такая огромная, многоголовая, многоголосая и разноцветная гидра, вечно шевелящаяся, шипящая, жующая мини-пиццы, чипсы и яблоки. Здоровенное чудище, порождение вселенского хаоса, которое без конца и цели шевелит своими щупальцами и крутит головами. Для меня – абсолютно бесформенное существо, не имеющее ни имен, ни характеров, не вызывающая никаких чувств. Все на одно лицо.

- Я хотела для нас другой жизни. Но теперь я умерла, а ты будешь одна бродить в этом декабре, путаясь в сугробах, вокруг Кричащей Башни. Я удивленно поворачиваю голову и вижу Аринку: ресницы ее покрыты инеем, волосы седы, а щеки настолько бледные, что кажутся прозрачными. Она глядит мимо меня мертвыми глазами и не моргает. Оглядываясь, я вижу, что поле пусто и заметено снегом.

- Держись! – говорит она. Я слегка отвожу руку в сторону и представляю, что взяла ее за ладонь, сцепив наши пальцы в замок. - Не могу! – отвечаю ей мысленно. – У меня не получится так, как у тебя, Арин! - Получится! – убеждает она, сжимая мою руку. – Ты же моя сильная девочка! Я больше не могу нас защищать, но ты должна! Не дай им уничтожить нас, не дай им облить нас грязью. Не дай им меня забыть

Что бы ни происходило в моей жизни, оно лишь помогало мне раскрыться. Поэтому, когда в моих руках оказался выбор между безграничной властью и безграничной любовью, я выбрала второе.

Я предлагаю тебе свою душу и любовь, безграничную верность и опору, поддержку и доверие, наследие и кровь, земли и корону.

Я не могла пообещать исполнить его желание. Когда шла на все вот это, я знала, что ставлю на кон. И чем рискую. Только вот клятва была сильнее. Как и моя безоговорочная любовь к родному человеку была в разы важнее моих низменных желаний.

В своей деятельности верховный баргат придерживался единственного принципа, который неизменно приносил ему победу: любой может быть мятежником.

В следующий раз плюну с вершины «Драконьего Пика», — решила я, стараясь отогнать мысли о том, что каждая ночь в этом гиблом месте может стать последней.

Я не планировала окончить свою жизнь здесь — на забытом богом Драконьем Хребте, расположенном на Пустом острове посередине бушующего Мёртвого моря.

Никитин шел по ночной Москве, пошатываясь и опираясь на трость. Водка ударила в голову сильнее, чем он ожидал. Улицы были пустынны, только изредка проезжали поздние трамваи, бросая желтые полосы света на мокрый асфальт. Что он, собственно, сегодня выяснил? Что Орлов нервничает, а Кочкин слишком спокоен? Это не доказательства.

«Или Кочкин? Та еще темная лошадка. Что я о нем знаю? И надо же, как все складно получилось. У обоих вроде как алиби! Оба ранены! Правда, раны пустяковые, но все же! Зачем бандиты стреляли в своего информатора, рискуя завалить его первым выстрелом?

Он медленно вышел на улицу и закурил. Нужно было извиниться перед Варварой, объяснить свой поступок. Но не сейчас – пусть она успокоится. В своем кабинете он долго не мог заснуть. Мысли путались – то о деле, то о Варваре. Он вспоминал ее удивленные глаза, ее губы, ее смущение.

Когда Варвара ушла, следователь еще долго сидел, обдумывая услышанное. Связь между жертвами не подтвердилась, но и отрицать было нельзя, что они знали друг друга и вели совместные дела. Но главной зацепкой стала информация об Элеоноре Дубининой.

Осмотр квартиры занял еще час. Никитин методично обследовал каждую комнату, делая заметки в блокноте. Картина постепенно прояснялась. Убийцы проникли в квартиру через балкон – защелка на балконной двери была аккуратно взломана. Значит, воспользовались пожарной лестницей. Убийство совершили хладнокровно, без лишних эмоций.

Никитин осмотрел помещение более внимательно. Как и в предыдущих случаях, преступники действовали быстро и целенаправленно. Они точно знали, где находится их жертва и как проникнуть в жилище незамеченными. Это говорило о том, что у них была полная информация о жертвах.

Неизвестность — это не ад, это гораздо хуже. Ожидание, не имеющее конца, предела, конечной точки.

Все наши действия продиктованы либо страхом за благополучие наших детей, которых мы стараемся ог радить от опасностей, либо желанием искупить грехи собственной юности. И хотя сами мы уже взрослые, а наши тела успели состариться, внутри мы все те же испуганные, страдающие дети.

Майе неведомо чувство зависти. Совсем. Напрочь. Костюм, прическа, место действия, освещение ее магически преображают. Обожает делать подарки. Покупки, магазинные марафоны ей всегда в несказанную радость. Тут ни ноги, ни спина усталости не ведают. Покупать можно вечно. А потом, затратив добрый час на примерку пары туфель, свитера, спонтанно подарить их первой же явившейся на глаза малознакомой даме

Какая она в жизни? В моей жизни? Совсем непритязательная. Заботливая. Участливая. Добрая. Ласковая. Совсем ничего от Примы, от триумфаторши, привыкшей к овациям. Конечно, она живет в своем мире. Мире своего искусства. Дозваться ее из него может быть иногда нелегко. Я давно привык, если вдруг где-то на улице она останавливается как вкопанная и что-то начинает пробовать ступнями или кистями рук, как

Майя справедлива в своих суждениях. В оценках. Они бывают резки, недипломатичны. Но обескураживающе правдивы. Интуиция подводит ее редко. Первой ее реакции на человека, актера, режиссера, музыканта можно смело верить.

В Майе начисто – до удивления! – отсутствует любопытство. Азарт. Ориентируется она в пути скверно. Оставленная одна в месте незнакомом – на железнодорожной станции, в аэропорту, на стадионе – всегда пойдет в противоположном правильному направлении. Верно, у инопланетян иные ориентиры в земном пространстве.

Майя бесконечно женственна. Ни доли мужского гормона в нее с рождения не заложено. Но в твердости характера ей не откажешь. Он у Майи сильный. Сильный, но очень женственный. Она вспыльчива. Реактивна. Но редкостно отходчива. Это редкое для женской половины человечества достоинство так облегчает совместную супружескую жизнь. В Майе есть замечательная женская уступчивость.