А когда Илья запел, я окончательно сдала свои бастионы. Словно зима закончилась. Словно меня окутало летним рассветом, от которого на губах расцвела улыбка.

Сердце глухо ударило о ребра и, словно маленький клубок, покатилось к Измайлову. Вообще-то оно давно поселилось в его ладонях, тая от невероятного тепла.

В этом виде спорта нельзя бояться. Каждый раз он заставляет тебя нестись на коньках со скоростью света, словно ты ни на секунду не сомневаешься в своей победе. Хоккей сожрет тебя, если ты замешкаешься хотя бы на мгновение.

– Лгунья. Я тебе расскажу, что будет, поцелуй я тебя, – голос Мэттью превращается в едва различимый шепот. – Ты позволила бы мне это сделать, золотко, соглашаясь на каждое мое движение. Ты позволила бы поцеловать сюда, – его пальцы прикасаются к моим губам, – и сюда, – с легкой нежностью он дотрагивается до моей шеи.

Для меня Келси Купер как чертов камешек в ботинке, от которого я никак не могу избавиться, хотя постоянно и пытаюсь.

«Мне до безумия нравится, когда ты разыгрываешь этот спектакль, что ненавидишь меня», – убедительным тоном сообщает он.

Он и правда решил угрожать Келси Купер? Глупо, очень глупо с его стороны. Дорогой Мэттью, ты еще не знаешь, с кем связываешься.

Я всегда повторял себе: никому не позволяй себя отвлекать и двигайся прямо к своей цели. А после появилась она. И я потерял голову.

— Регина Денисовна, не думал, что охранять вас будет так сложно. Никогда еще не было клиентов, которые пытались покончить жизнь самоубийством.

«Личный телохранитель для девушки, которая привыкла со всем разбираться сама, — это засада.»

«Девочка выглядит как куколка, а в глотку вцепляется как акула.»

— Абсолютно ясно. Пока я рядом, с Региной Денисовной ничего не случится.

«Сидящий на диване субъект доверия не вызывал и напоминал мне нечто среднее между гангстером, крутым бизнесменом и опасным инквизитором.»

Эти двое ушли, оставив Яо Линя одного у порога заброшенного храма. Ему было всего восемь лет, а он уже познал горечь от утраты матери, одиночество и ощутил, каково это — быть никому ненужным. Маленький мальчик, чьё сердце рано зачерствело, смотрел на все вокруг с такой обидой, будто был готов уничтожить весь мир.

— Он новичок, скорее всего, потерялся в коридорах вашего огромного и роскошного министерства. Наша конторка сильно уступает такому величественному зданию. Однако же, возиться с деньгами куда приятнее, чем с преступниками. — Верно. Ведомству наказаний и незачем быть роскошным — ваши интерьеры смогут оценить разве что злодеи перед смертью, стоит ли дарить им шанс насладиться красотой в последний раз

— Яо Линь, оставим нашу вражду! — Юнь Шэнли не мог сдержать своих чувств, и слова вырвались у него непроизвольно. Яо Линь ощутил, как что-то внутри оборвалось. Раньше он с легкостью игнорировал весь тот бред, который нес этот демон, но теперь их вражда стала отходить куда-то на второй план, и ее место занимало что-то новое. Болезненное. Что-то похуже ненависти.

— Ты можешь развлекаться, с кем хочешь, но должен помнить о своем долге перед семьей. Ты же не собираешься жить, как монах? — Конечно, нет. Моего терпения не хватит даже на то, чтобы подмести пол храма. Юнь Циньлань удивился, что сын так быстро согласился с его словами, но Юнь Шэнли тут же разбил все его надежды в пух и прах: — Но лучше быть сытым монахом, чем мужчиной с разбитым сердцем.

— Так трудно видеть людей, которые страдают от любовных мук и разлуки. Уже завтра девушку отправят в ссылку на север. Ее сердце и так разбито, сможет ли она выдержать дорогу? Прочитав в его глазах сожаление, Юнь Шэнли скривился: — Сунь Юань… Чиновник Ведомства наказаний не должен иметь ни сердца, ни души. Ты знал, что это не министерство церемоний, где нужно устраивать пиры для увеселения.

— Боюсь, то, что я скажу, вам не понравится. А может, и вовсе разозлит или напугает… Чэнь Цзюнь сделал паузу, наслаждаясь моментом, а затем, понизив голос, продолжил: — Орден Полуночников не столь далеко от вас, как кажется. Тьма столь близко, что дышит прямо в спину, а вы все смотрите лишь вперед, не замечая, что позади вас.

– В глаза мне гляди! – взъярился Зиновий. Супруга посмотрела ему прямо в глаза. Что он такого в них увидел? Неизвестно. Только вот волна, бушевавшая в нем, охватила его с головой, наливая тело дикой злобой и неудержимой силой. Сейчас, если бы он захотел, он разрушил бы стены дома и разнес его по бревнышку в считанные минуты.

В следственной практике Ивана Федоровича подобное уже встречалось. Один убийца, стараясь спасти собственную шкуру, уверял, будто видел настоящего преступника. Описывал его подробно, с жаром, даже цвет глаз назвал. И всё же судебный следователь Воловцов разобрался, где правда, а где вымысел. Обмануть его было трудно.

Но человек с бульдожьим лицом, глаза которого заливала кровь, уже мало что видел. Он рванулся вперед и выбросил руку с финкой — коротко, зло, почти наугад. Удар пришелся не в соперника. Клинок мягко, почти без сопротивления вошел в живот метрдотеля. Тот тихо охнул, будто удивился случившемуся, прикрыл глаза, схватился за кровоточащий бок и медленно осел на пол, цепляясь пальцами за скатерть.

Как только они приступили к осмотру трупов – а начали они с Эльвиры Шимановой – то врач Коноплянкин, сидевший возле нее на корточках, заприметив слабое дыхание женщины, едва не закричал во весь голос: - Господи! Она без памяти, но жива. Дышит!.. - И уже совсем тихо: - Как такое вообще может быть? Бедная…

Кровавые следы вывели Авдотью Корякину из ее комнаты сначала в коридор, а потом в комнату соседей. Она совсем не удивилась тому, что увидела в спальне соседей. Там, на деревянном полу, в луже крови, лежала Эльвира Шиманова, – Авдотья узнала ее лишь по одежде.

Обе ее дочери лежали бездыханными. Старшая, Оксана, четырнадцати лет, лежала на кровати с подобранными к животу коленками. Голова ее была размозжена, волосы слиплись от обильно пролитой крови и казались приклеенными к голове. Глаза и рот оставались полуоткрытыми, как будто девочка собиралась что-то произнести, да не успела.

Я никогда не смогу дать обещания не обнимать и не целовать Эрбоса. Он был моей жизненной необходимостью, сродни воздуху или воде с пищей.

Чувство грусти после потери друга будет всегда преследовать меня по жизни — это я знала наверняка. Но одно оставалось неизменным — все плохое позади и больше не повторится.

Дыхание захватило в лапы страха и бесконтрольного восторга. В это мгновение я поняла, что навсегда обречена мечтать о своем Варге — волке из мира фейри, который снизошел бы до дружбы со мной.

Лишь прохладный весенний ветер, колышущий тихо шуршащие ветви кустов и деревьев, напоминал в этот момент о том, что звуки все еще существуют.

Солнце пробивалось сквозь облака и ветви близстоящих деревьев, освещая поляну мягким неярким светом, цветы наполняли и без того свежий лесной воздух сладковатым ароматом, ветер колыхал пушистые шапки лиловых соцветий, создавая живой ковер, который перекатывался волнами.

Кому-то судьба дает легкие решения и ровную дорогу, кому-то – наполненную испытаниями, но у всех итог один: все познают счастье.

— Чувствуешь? — Амин коснулся руки Анны, сильнее прижав ее ладонь к тонкой ткани рубашки. — Это ты сводишь мое сердце с ума.

— И я люблю тебя безмерно, как небо. — Бесконечно? — спросил он прямо ей в губы. — Как космос. — Глубоко? — Как Тихий океан.

Если наша любовь такая сильная, значит, мы преодолеем все трудности. Это мелочи, только доверься мне.

— Я люблю тебя, люблю, как… — Как до облаков… — … и обратно, — улыбнулась она. — Так сильно любят? — Я люблю тебя сильно, — он стер девушке слезы, и она улыбнулась. На душе стало легче, и теперь Анна это не скрывала. Амин коснулся губами ее руки.

Я думала, что это наваждение, что я придумываю, но разве чувства можно придумать? От них никуда не убежать. Даже в облака, — девушка подняла голову, смотря на тучи, которые уходили, открывая дорогу солнцу, а потом снова взглянула на Амина.

В другом конце города, там, где городская застройка сменялась трущобами, царила иная реальность. Это место напоминало незаживающую язву на теле мегаполиса — все знали о его существовании, но предпочитали делать вид, что его нет.

Жэнь Кай начал сомневаться в своем выборе — неужели работа полицейского выглядит именно так? Он никому не помогал, а лишь участвовал в сомнительных делах Братца Хука.

Кровавые фотографии с места преступления вызвали тошноту у не спавшего всю ночь Жэнь Кая. Он смог просмотреть лишь несколько снимков, прежде чем отвернулся. Братец Хук, заметив его реакцию, усмехнулся и указал на раны жертв: — Орудие, возможно, монтировка или железный крюк.

Братец Хук вытащил из кармана сотню и протянул ее. Парень с пренебрежением взял купюру — и вдруг его лицо исказилось. Он понял, что купюра была обмотана вокруг чего-то. В его руке оказался раскрытый складной нож.

На рассвете в переулке района Ваньхай нашли очередную жертву — одинокую женщину. Изнасилование, затем убийство. Почерк тот же. Когда Жэнь Кай и Братец Хук прибыли на место преступления, уже светало. Коллеги уже оцепили территорию. Их задачей был опрос местных жителей.

Никогда не позволяй страху распоряжаться твоей судьбой.

Все вокруг — часть меня, а я — часть этого города…

Да, я знаю, как он любил меня. Но все равно не перестаю думать о том, кто же я есть на самом деле.

Готов биться об заклад, что в вашей невеселой истории самый несчастный человек — вы сами.

Вовка сделал несколько неуверенных шагов к дому. Вой усилился. Но ведь они могли вернуться. Из глубины леса. Голодные. Черные. Мертвые. «Перестань». «Это всего лишь ветер». Он потянул шарф и двинулся дальше.

С одной стороны, мысль о том, что сюда никто по-настоящему не ходил, давала повод отступить. А с другой — если здесь никого из класса не было, они окажутся первыми. И кто может знать, что их ждет?

Ему стали сниться кошмары. Мерзкие, вязкие сны, от которых он просыпался в липком холодном поту. Сны про неоштукатуренные кирпичные стены, про огромное и бледное старческое лицо. Антон прятался от кого-то в темноте, но этот кто-то находил его. Всегда находил. И сдавливал горло крепкими руками.

Ночью зеркала выглядят не так, как днем. Антон с трудом заставил себя поднять глаза и увидел три фигуры в зеркале. Они смотрели таинственно и враждебно. Дверцы шкафа стали воротами у них за спиной, и оттуда, как на параде, выдвигались шеренги бесчисленных фигур: уродливых, искореженных, с испуганными, мерцающими, в свете тусклых свечей глазами.

Он хотел уже достать нож, но вдруг увидел себя со стороны. Глазами Оли. Весь в крови, с пакетом мяса. Чудовище. Словно в первый раз он взглянул на свою ужасную ношу, вспомнил то чувство, с которым нож ударялся о кости, и с отвращением отшвырнул пакет.