Там, наверху, ты – ничто.

У альпиниста нет желания быть обычным человеком, он стремится оставить свой след в мире. Это удовлетворение самовлюбленного эгоиста...

Эта гора – парадокс. Страдаешь и в то же время счастлив. Как такое возможно?

В комнате стало жарко. Дым. Огонь. То, чего она боялась больше всего на свете. Огонь. Все, что угодно, только не огонь. Лучше умереть от выстрела.

Да, он с Драконом – одно целое, но где гарантия, что Дракон погибнет вместе с ним? А если все-таки двое: он и Дракон? А вдруг тот уцелеет? Где гарантия, что, уцелев, Дракон не тронет его?

Грэм пытался влезть в шкуру Дракона. Он силился разглядеть его сквозь слепящий блеск предметного стекла микроскопа и лабораторных пробирок, увидеть его очертания сквозь сухие строчки полицейских протоколов, представить его лицо в извилистых линиях папиллярного узора. Старался как мог.

Если вы дилетант, то кто же тогда специалист? Разве не вы поймали меня тогда, а, Уилл? Вы хоть сами-то знаете, как это у вас получилось?

Грэм чувствовал себя человеком, взбирающимся все выше и выше в крохотном вагончике американских горок. Вот вагончик замер на головокружительной высоте, и, перед тем как соскользнуть вниз, Грэм сказал вслух: – Придется повидаться с Лектером.

Надежда. В Закулисье она умирает первой. Только остатки ещё некоторое время волочатся.

Неудачи в Закулисье неизбежны. В них нет ничего постыдного. Другое дело, что таким образом ты, по сути, рискуешь домом, друзьями и семьёй — уже становится не так спокойно, верно?..

В Реальности вы обычно рассуждаете так: призраков не бывает, просто что-то померещилось. Воображение разыгралось. Просто тени и темнота.Ничего там нет. Рассуждения, в общем, правильные — для Реальности.

В отличие от мира, который вам известен как Реальность, Закулисье поделено на несколько уровней. У каждого уровня свои особенности и закономерности, каждый по-своему опасен и населён жуткими обитателями. По крайней мере, так гласит теория.

Если знаешь о смертельной опасности, она не становится менее смертельной. Оттого мне и непонятно, почему многие люди продолжают искать проход в Закулисье. Но мне и самому не оставалось ничего другого, кроме как снова посмотреть опасности в лицо.

Жизнь полна сомнений, не вызывает их только смерть.

Земля погибнет под слоем, но не радиоактивной пыли, а хлама.

Все, что кому-нибудь когда-нибудь пришло в голову, все соответствует истине.

сли будешь только ожидать благоприятных условий для спасения, то никогда не начнешь богоугодной жизни

о человеческому мнению, путь спасения, казалось бы, должен быть путь гладкий, тихий и мирный, а по евангельскому слову путь этот — прискорбный, тесный и узкий.

Без зимы не было бы весны, без весны не было бы лета. Так и в жизни духовной: немножко утешения, а затем немножко поскорбеть, и составляется так помалу путь спасения…

Святитель Иоанн Златоуст говорил, что люди, раздающие богатство беднякам и милующие нищих, совершают великое благо — но все же не столь великое, как те, кто своей праведной жизнью обратит к Богу хотя бы одного человека.

Странное ощущение накрыло меня с головой. Восторг. Счастье. И надежда… Такая сильная надежда. Невероятное незнакомое ощущение, когда тебя ставят на первое место. Она выбрала меня.

Не думать. Не думать. Не получалось у меня не думать. В моем бесноватом сознании плотно пустил корни ее ведьмовской образ.

И еще одна фраза Экзюпери, которую Максим так любил повторять: «Твоя роза так дорога тебе, ведь ты отдавал ей всю душу…» Настало время Розе отплатить своей душой…

Волна эмоций размером с цунами захлестнула меня, ослепляя желанием скорейшего возмездия. Только теперь я решил сделать все по уму, чтобы в очередной раз не разрушить все то, чего добивался потом и кровью.

А я в этот момент снова поймала его взгляд — Максим пробегал мимо, вытирая лоб, но нахальная мальчишеская улыбка все еще озаряла его красивое мужественное лицо.

Его взгляд прошелся электрическим разрядом по телу. До боли. До онемения. До срыва тормозов. Под кожу. По сосудам. Погружая прямиком в ад.

— Я принимаю твою кровь и даю тебе свою. Мы повязаны волей, а не утробой. Я пойду с тобой рука об руку. Я буду стоять с тобой — в огне, в воде, на земле и в буре. Я разделю с тобой верность своих друзей и заберу жизни твоих врагов. С кровью сплетутся наши дороги, если на то будет твоя воля.

Это были не бандиты и не вражеские солдаты. Обычный плебс, пьяный, тупой и озлобленный люд. Одна половина их выкриков противоречила другой, но в главном они сходились и этого им было достаточно. Они знали. Хуже того — они верили.

Мир был серым, затянутым туманом полуправды и намеков. Марк принял это, как человек, выросший в торфяном смоге, перестает замечать, что дышит ядом. Он пробирался сквозь этот туман на ощупь, как слепой пес, принимая правила игры, даже если не понимал их и не умел использовать. Жизнь научила смирению. Луций научил.

— Человек, который учил меня драться, как-то сказал, что единственный бесчестный бой — это бой, который ты проиграл.

— Он безрассуден как бешеная собака, упрям как осел, хитер как лис и наивен при этом как новорожденный кролик. Он хороший человек. Он добрый, порядочный, до смешного принципиальный и никогда не был жестоким ни к кому, кроме самого себя.

Война — это просто. Вступая в битву, ты подкидываешь монету: аверс или реверс. Выиграешь или проиграешь, выживешь — или умрешь. Тебе может казаться, будто у тебя есть план, что ты на что-то влияешь. Но это иллюзия. Ты просто кидаешь монету снова и снова. Каждый раз вслепую ловишь ее среди искр и пламени — пока она не выскользнет из пальцев и не вонзится в землю ребром.

Потому что вы все в курсе, что такое добро и зло, что такое хорошо и плохо, если, конечно, у вас были хорошие родители и учителя, в общем, те, кто это мог пояснить. А если нет, что ж. Не завидую, если однажды наши пути пересекутся. И мне не хотелось бы, чтобы завтра, на Хэллоуин, Конни оказалась на моём пути. Боже, пусть она уйдёт оттуда. Боже, пусть уйдёт. Иначе я не смогу остановиться.

— Знаешь, все мы в каком-то смысле носим костюмы и маски, — произнёс он. — Притворяемся кем-то, кем подчас не являемся. Понимаешь ведь, верно? — Как не понять. Стандартное клише для любого фильма ужасов, — отозвался Чед. — Там всё начинается с обмана, притворства и лжи. — Верно. А почему ты вспомнил фильмы ужасов? — Ночь сегодня такая.

— Жизнь — жестокая сука, — сказал Хэл. — Если бьёт сразу насмерть, считай, тебе повезло. А чаще ранит смертельно, но не добивает. Он бегло осмотрел гостиную, поглядел на мёртвую девчонку в костюме вампира с багровой переломленной шеей, потом на Милли, лежавшую в коридоре — интересно, убил он её или только оглушил?

Мы доехали за час, погуляли по пляжу. Я был с ней ласков и внимателен, и снял рубашку, чтобы накрыть её плечи от ветра. Она очень внимательно посмотрела на моё тело: на торс, обтянутый футболкой, на руки. Она не знала простой истины. Сильный мужчина хорош, только когда он на твоей стороне. Иначе — подумай, хватит ли у тебя сил завалить меня нахрен, чтобы в случае чего сбежать.

Если так случалось, что Хэл видел в газетах или в документальных передачах, что кто-то из опытных, матёрых маньяков якобы не способен рассказать детали того или иного убийства, потому что с него прошло пять, десять, пятнадцать лет, Хэл смеялся. Он знал, что эти подонки лгут, потому что такое никогда не забывается. Память убийцы — вещь очень цепкая, как болото или липкая лента для ловли мух.

… какой-нибудь урод, который с виду кажется приятным парнем, а на деле попросит тебя сесть к нему в машину, потому что у него там прелестный щенок — он как раз благодарен тем взрослым, которые говорят: эй, моя дочка ещё слишком мала для таких передач. Так что не вижу ничего дурного в паре-тройке страшных сказок. Они учат кое-чему важному. Например, умению бояться.

Вы знаете, что в войну строительство метро остановили,а погибших от голода было слишком много, и их тела хранили в подземных тоннелях? Их просто не успевали сжигать или хоронить. Вот они и лежали там, ожидая очереди в печь или до весны, пока земля на кладбищах не оттает…

Вагон заполонил холод. Неупокоенные души всегда источают такую ауру — внезапный мороз, пробирающий до костей. Нас волокло в темноту тоннеля. За окнами проползали каменные стены...

Я начал понимать: люди настолько невнимательны, что, если рядом с ними пройдёт призрак, они не заметят его в толпе. Нас окружают загадки, а мы просто не видим их, погружённые в свои мысли и заботы.

Надо же, в первый день умудрилась попасть в любовный треугольник, хотя планировала отсидеться до конца учебного года без скандалов и интриг. Но, видимо, это не моя сущность.

Сделать можно все что угодно, — задумчиво сказала я. — Главное — поставить цель.

— Тея, ты самый главный оптимист, которого я знаю. Все будет хорошо! — А ты самая главная мечтательница, — улыбнулась я. — Тогда давай мечтать вместе.

А зачем следовать трендам? Гораздо круче их задавать самим.

Все-таки жизнь — удивительная штука: парень из параллельного класса оказался тем самым загадочным соседом, который вяжет на спицах.

Димка отодвинул пирожок от рта, пригляделся. Вместо начинки из него торчали скрюченные, посиневшие от холода человеческие пальцы. – И как? Вкусно? – встревоженно осведомилась повариха. – Мы теперь часто станем к тебе приходить, – пообещал дворник, продолжая трескаться и рассыпаться, но не сводя с Димки мертвых стеклянных глаз. – Будешь нас ждать? – Нет. Нет! Нет!!!

– Да не собирались мы его убивать! – опять отчаянно заголосили мальчишки, все трое одновременно. – Только напугать. Говорим же, проучить, чтобы не лез. Мы его просто заперли. Просто заперли. А он… он сам. Мы честно не хотели, чтобы так. – Да верю я вам! – перекрыв их сбивчивые бормотания, громко отчеканил Павел. – Верю! – Правда, после добавил: – Но… – Покачал головой.

А еще спустя пару секунд раздалось шкрябанье, уже более настойчивое, и не в окно, а в дверь зала, будто кто-то пытался ее открыть, но не знал, как, поэтому неумело выцарапывал из проема, затем глухой стон и тоненький жалобно всхлипывающий голосок: – Пустите. А сразу следом опять стук в окно, точнее, удар, отчего оно даже задрожало, словно кто-то попытался пробиться сквозь стекло.

И хотя больше ничего не исчезало, ходят слухи, будто в туманные дни здесь можно услышать звуки горна, бой барабанов и детские голоса. И не только услышать, но и повстречать – ребят из пропавшего лагеря. Выглядят они почти как живые, только лица слишком бледные, изможденные и как будто застывшие. Ну и одеты, как на торжественную линейку, в пионерскую форму и красный галстук.