Время — слишком старый зверь, чтобы любить шалости. Оно не станет ждать — привычно сомкнёт невидимые челюсти. И как знать, по какую сторону окажется замешкавшийся игрок: здесь, там или… посредине, разорванный клыками?

Я буду бороться за нашу любовь. Как бы я ни злилась на Кирилла за «молчание во благо моего спокойствия и душевного равновесия», я не отдам его другой.

Разум боролся с сердцем. Все это было очень обидно и больно. Тяжело принять. Увы, иногда даже самые близкие и родные люди, сами того не желая, причиняют адскую боль.

— Я влюбился в тебя с первого взгляда. В тот день, когда вы с отцом переехали, я увидел из окна тебя зареванную под яблоней. Ты сидела на траве и жаловалась подружке. Вспоминала маму… Я будто ослеп и оглох в один момент. А потом так ярко, остро и пронзительно почувствовал, даже испугался…

— Меня не интересуют все. Меня интересуешь исключительно ты, Лебедева… — вкрадчиво произнес Кирилл, ощупывая мое тело наглым взором, будто имел на него какие-то права.

Странная штука жизнь — вроде у тебя все есть… И вдруг снова она… Лебедева Алина. Мой черный лебедь. Предательница.

Мы с Кириллом ведь были одержимы друг другом. Наша любовь представлялась абсолютной величиной. Не просто первой, но и последней. Единственной. Сродни наваждению. Не могли насытиться друг другом, надышаться… По крайней мере, мои чувства к Кириллу были словно клинический диагноз.

Если любовь — это битва, значит, я буду сражаться до последнего вздоха.

— Запомни: ты в моих руках, и это не изменится!

Мы другие. Два магнита, которые бесконечно притягиваются друг к другу.

«Это и есть свобода», — понимаю я. Быть рядом с Димой — значит быть свободной.

— Тебя выдают глаза. — И что же они говорят? — улыбаюсь я. — Что ты бабочка, а я пламя. Это самый плохой вариант развития событий, Ника.

Я делаю пару фоток, а потом тайком снимаю Диму в профиль. Мне нужно больше его фотографий. Я готова заполнить ими всю память своего телефона.

Да, любовь – это принимать друг друга настоящими, такими, какие есть, но истинная любовь – это помощь в поиске ключей от дверей, за которыми прячется судьба и призвание, это стремление помочь любимому создать лучшую версию себя.

Когда предает родной человек, это сокрушительный удар. Теряешь веру. От таких ран на всю жизнь остаются шрамы, они зудят, напоминая, что ни во что нельзя верить, никому нельзя доверять, никто не останется с тобой до конца времен. Мы все, рано или поздно, остаемся одни.

Я не могу контролировать себя и готова явиться хоть на девятый круг ада, если там будет гребаный адвокат!

Он заполнил бесконечную пустоту внутри меня. И все беды, которые принесли эти отношения, стоили любви, что удалось почувствовать, пусть вскоре меня этой любви и лишили.

У каждого есть выбор, но последствия нам не нравятся.

Личный ад Эмилии. Она просто любила адвоката...

Змей — защитник моего народа. Змей — залог мира и богатства на землях моей страны. Он — основа власти моей семьи.

— Разве есть что-то плохое в том, чтобы верить в лучшее, даже если заблуждаешься?

Чем больше силы, тем больше ответственности, больше боли и страданий.

Нет смысла бороться против того, чего не изменить. Важнее не что произойдет, а каковы будут последствия для тех, за кого отвечаешь.

— Змей нарушает равновесие сил на земле. Времена змеев прошли, новое время принадлежит людям…

— Ты прекрасна, душа моя. Я так старался получить власть над твоим сердцем, что не заметил, как потерял свое, — безрадостно усмехнулся он, отстраняясь.

...я не человека убил, я принцип убил!

Оба сидели рядом, грустные и убитые, как бы после бури выброшенные на пустой берег одни. Он смотрел на Соню и чувствовал, как много на нем было ее любви, и странно, ему стало вдруг тяжело и больно, что его так любят. Да, это было странное и ужасное ощущение!

Все зависит, в какой обстановке и в какой среде человек. Все от среды, а сам человек есть ничто.

Разве я старушонку убил? Я себя убил, а не старушонку!

Человек не родится для счастья, человек заслуживает счастья, и всегда страданием.

В тот вечер, когда мама Света заговорила вдруг о Лёне, все уже случилось. Лиана встретила ЕГО. Того, с кем можно было разговаривать часами о том, что тревожило и угнетало ее столько лет. Того, рядом с кем она внезапно поняла, что с ней все в полном порядке, и все рассказы, и устные, и литературные, – не такая уж ложь. И наплевать, что ОН на несколько лет моложе; на самом деле он умнее и мудрее.

Именно этот подросток, шкодливый и по-детски жестокий, сейчас нашептывал Вадиму: «А классно ты подставил Каменскую! Рассчитался за Вику. Шеф сказал, что все сделали, как надо, все сработало. Хорошо бы ее вообще посадили, и на подольше. Так ей и надо!»

Это слово «провокация» то и дело мелькало в голове, и Настя сначала думала, что следователь пытается вынудить ее совершить ошибку и сказать что-то такое, что подкрепит его подозрения. Но теперь ей стало казаться, что он хочет спровоцировать ее на срыв. На истерику. На повышение голоса, крик, брань, угрозы. Он с нетерпением ждет, когда она утратит самообладание и заорет голосом базарной торговки...

В этот вечер Светлана Дмитриевна Гнездилова впервые напилась по-настоящему. Для этого понадобилось не так много спиртного, ведь прежде, под чутким руководством строгого супруга, она позволяла себе не больше одного бокала вина, и привычки к алкоголю не было. Вырвавшиеся наружу мысли и чувства не удивили изрядно опьяневшую женщину, казались естественными и нормальными и не вызывали стыд и неловкость

Давно Анастасия Каменская так не смеялась! Хохот душил, на глазах выступили слезы, и она зажимала ладонью рот, изо всех сил стараясь не издать ни звука. Стены в этом маленьком отельчике не бог весть какие толстые, включенный в соседнем номере телевизор слышен вполне отчетливо, и если Латыпов все еще стоит перед дверью ее номера, то…

– Стасов, отдай мне это дело, – голос Анастасии Каменской прозвучал почти умоляюще, и она невольно испытала отвращение к себе самой. Но все-таки добавила: – Пожалуйста. – Да зачем оно тебе? – удивился Владислав. – Дело пустяковое, с ним даже ребенок справится, вот пусть Вася и покажет, на что способен. А ты отдыхай пока.

Мы просто подворотня, сквозь которую движется хоровод страстей и состояний.

Впечатления от жизни одинаковы во все времена — небо синее, трава зеленая, люди дрянь, но бывают приятные исключения.

Картина, развернувшаяся перед ними, была не очень радостная. Справа в небольшой яме торчал задний борт грузовика. Второй с проломленным бортом стоял посреди дороги и дымился. Вокруг него лежали тела пехотинцев.

Алексей проснулся в холодном поту на госпитальной койке и закрутил головой, глядя по сторонам. Нет, тот бой ему снова просто приснился, а темнота потому, что ночь.

Орудие «Зверобоя» звонко выплюнуло болванку. Из-под башни немецкого танка тут же полетели густые снопы искр. С расстояния в пятьдесят метров бронебойный семидесятишестимиллиметровый снаряд насквозь прошибает даже лобовую броню Т-IV.

Пехота несколько раз ложилась, но снова поднималась. С каждым разом все больше неподвижных тел оставалось на грязном закопченном снегу.

Соколов увидел, как закрутилась на месте тридцатьчетверка с перебитой гусеницей. Резко вильнул в сторону другой танк, прикрывая собрата, давая возможность экипажу исправить повреждение.

Соколов закрутился в люке, пытаясь разглядеть, где батальон. Если пехота прижата огнем и залегла, то одной ротой танков атаковать такой укрепленный населенный пункт будет как минимум глупо.

– Хватит говорить, будто это ничего не значит для нас. Хватит делать вид, будто я никто и ты не знаешь меня. Хватит притворяться, будто ты меня ненавидишь, а потом стонать в мои губы, когда я сжимаю твою задницу. Хватит, Джоанна, я устал от этих игр.

Мне вдруг показалось, что я больше не одинок. Словно Джоанна стала кем-то близким для меня. Человеком, с которым я могу поговорить обо всем на свете, которому могу рассказать о своих страхах, тайнах и мыслях.

Любить больно. Это не благодать, это просто еще один инструмент для пыток, самых жесточайших, которые когда-либо существовали. Если после пытки можно остаться в живых и залечить раны, то рана от потерянной любви не залечится, ничего не восстановится. Агония продлится на годы, и так до конца жизни.

Он веселый, остроумный и очень харизматичный. Даже в его высокомерии есть своя прелесть, но этого все равно недостаточно, чтобы потерять голову. Поэтому я еще немного поиграю на его нервах, и если он выдержит, то будет вознагражден правдой.

Она ощущалась как самый сладкий десерт в мире, мягкая, податливая… опасная. Непредсказуемая, как буря, но мне все равно хотелось окунуться в нее с головой.

Блейк не просто богатенький, разбалованный мальчик, он человек со своим прошлым, которое могло быть поистине ужасным. Об этом я раньше не думала, но сейчас сгорала от желания узнать все его тайны.