— Я принимаю твою кровь и даю тебе свою. Мы повязаны волей, а не утробой. Я пойду с тобой рука об руку. Я буду стоять с тобой — в огне, в воде, на земле и в буре. Я разделю с тобой верность своих друзей и заберу жизни твоих врагов. С кровью сплетутся наши дороги, если на то будет твоя воля.

Это были не бандиты и не вражеские солдаты. Обычный плебс, пьяный, тупой и озлобленный люд. Одна половина их выкриков противоречила другой, но в главном они сходились и этого им было достаточно. Они знали. Хуже того — они верили.

Мир был серым, затянутым туманом полуправды и намеков. Марк принял это, как человек, выросший в торфяном смоге, перестает замечать, что дышит ядом. Он пробирался сквозь этот туман на ощупь, как слепой пес, принимая правила игры, даже если не понимал их и не умел использовать. Жизнь научила смирению. Луций научил.

— Человек, который учил меня драться, как-то сказал, что единственный бесчестный бой — это бой, который ты проиграл.

— Он безрассуден как бешеная собака, упрям как осел, хитер как лис и наивен при этом как новорожденный кролик. Он хороший человек. Он добрый, порядочный, до смешного принципиальный и никогда не был жестоким ни к кому, кроме самого себя.

Война — это просто. Вступая в битву, ты подкидываешь монету: аверс или реверс. Выиграешь или проиграешь, выживешь — или умрешь. Тебе может казаться, будто у тебя есть план, что ты на что-то влияешь. Но это иллюзия. Ты просто кидаешь монету снова и снова. Каждый раз вслепую ловишь ее среди искр и пламени — пока она не выскользнет из пальцев и не вонзится в землю ребром.

— Предназначение… — прошептала я, опуская взгляд на синяк на своей руке. Он напоминал синий цветок сакуры. Наши взгляды с Оками пересеклись. Всё стало ясно: храм, наследники самураев, ёкаи… и свеча. — Здесь не должно быть… одного из нас… — мои губы едва шевелились. Оками. Тэнгу. Нурарихёны. Воины мононокэ. Призрачный самурай. Здесь были только ёкаи. И лишь один человек. Ода Нобутака.

Старик потрепал рукой бороду, смерил меня взглядом, чуть ли не носом поводил, и кивнул. — Пройдешь медкомиссию — потом возвращайся. Я научу тебя. — Научите меня айкидо, дзюдо, дзю-дзюцу, кэндо и каратэ? — Научу тебя полы мыть, тупица! Сам же попросил!.. И выжить научу, — Он постучал кулаком мне по макушке, — когда придется умереть.

С того дня моя улыбка возле стены, где я стал калекой, шокировала нянек, учителей и тех парней, которые меня изуродовали. Они сочли меня дурачком, а не просто убогим, решили, что удар головой об стену повредил мой разум. Одни меня жалели, другие обходили стороной. Друзей у меня не было. Я не был нужен людям, а они — мне. Разве не это идеальная схема коммуникации, когда ты уже… не совсем человек?

— Записка вам адресована. Специалист по лингвистике определил, что это манъёгана. Ода прочитал послание, написанное на старой версии языка в пять-семь-пять-семь-семь слогов: Лето Красоты, Туча над моим окном. Лето проходит, Но оно вернётся, брат. Только уже не за мной…

Такая она, эта земля. Такой её сделали четыре самурая, для которых не существовало страха. Кодекс чести их не знал этого слова. Кайданы? Страшные истории? Игра в сто свечей? Любой воин рассмеялся бы в лицо (а то и голову снёс с плеч) решившему припугнуть его сказаниями и мифами. И самураи вступили в игру, не зная, какие призывают силы.

В священной роще «босоногих сакур» частенько происходит необъяснимое. Деревья назвали так из-за того, что они никогда не цветут, никогда не покрываются листьями их ветви. Кто-то побаивается этого места, кто-то пытается его изучить. Только бесполезное это дело. Разве можно изучить мечту, любовь, чувство долга, преданность, дружбу и особенно судьбу? А если это судьба не живого человека, а призрака?

Тошнота подкатила к горлу. Беззвучный крик впивался в уши, и Антон заорал бы вместе с ним, но видео кончилось, внезапно сменившись чернотой. В темноте ощущалось движение, точно экран был просто бархатной черной завесой, из-за которой кто-то слепо нашаривал выход.

иза все еще чувствовала на себе неприятное внимание. Как если бы она стояла на сцене, а где-то рядом, в тени скрывались зрители, ловившие каждое ее движение. Она огляделась, в поисках причины этого чувства и под горбатой сосной увидела еще одну фигуру, на этот раз темно-серую. Капюшон завалился вперед, отчего казалось, будто фигура спит.

Антон поднялся и увидел, что звери сбились в кучу, из которой торчали лишь глаза и распахнутые пасти. Теперь казалось, что это один зверь, сделанный из костей, зубов и плешивых шкур.

От музыки тело само задвигалось в танце, и чувство потери контроля было удивительно приятным. Тело хотело танцевать и танцевало, и это была настоящая свобода. Он кружился, и снег, деревья, звезды и звериные морды кружились вместе с ним...

— Долго же тебя ждать пришлось, Зайчик. — сказала Лиса. Голос у нее был тягучим, со сладкой ленцой, и совсем не подходил к ее холодному взгляду. Антон никак не мог сообразить, как же устроены их костюмы, как крепятся к лицам маски, не уверен был даже, дети они или нет. То они казались маленькими, его роста, то вытягивались выше любого взрослого.

Антону вспомнились истории о волках, играющих под луной. Но это были не волки. Они вставали на ноги, они брались за руки и кружились, вздымая снежные вихри, исчезали и появлялись вновь. Вдруг музыка стихла. Фигуры замерли и (Антон был в этом уверен) уставились на него.

Следователь же сказал, что Настю похитили из-за него, а если бы тогда, семь лет назад Звездин не бросил в лицо Айше страшные слова, а спокойно разобрался, то сейчас они были бы вместе, Айше была здорова, а Настя бы жила с каким-то другим мужем, от которого похитителям ничего не нужно.

— Вы сказали «убийство»? — Юрий дернулся. Его лицо побледнело. — Да. Сергея до больницы не довезли. Он умер. Никита намеренно отвернулся, чтобы не видеть, как вскинулся Алексей, ехидно фыркнул Максим, угрюмо скривилась Лидия и горестно всплеснул руками Юрий.

Группа прилетевших полицейских и охотники в дорогих, но теперь испачканных землей и хвоей камуфляжных костюмах смотрели друг на друга испытующе. Между ними, как граница, установилась гнетущая тишина.

Никита говорил уверенно, хоть и понимал, что шансов выжить у Звездина было мало. И врач, который первым спустился с вертолета, как-то тревожно качал головой и прятал глаза, отвечая на вопросы Никиты.

Никита бросил хмурый взгляд на пятно крови, почти впитавшееся в землю. Затем начал раскладывать щепки: одна длинная линия (тело), две покороче (руки), еще несколько (ноги, голова). Получился грубый набросок человека.

Спасатели в ярко-оранжевых касках и синих жилетах высадились на землю, съехав по веревке на спусковых устройствах, и уложили пострадавшего в специальные носилки, зафиксировав его двумя степенями страховки. Он был без сознания, сквозь бинты на груди проступили пятна крови.

"Деньги были до нас — и будут после нас."

«Желайте того, что можете себе позволить, ибо желание несбыточного не толкает вас к цели»

«Деньги — ценность, а значит, они лежат под замком и взять их можно, только имея ключ».

Тай Вэй же уже разделся до белья и прыгнул в канал. Несомый потоком, он очень быстро добрался до нижней части трубопровода. Потянув на себя железную ограду, лишь взглянул на отверстие трубы – и выругался. – Мертвец? Вмиг побледневший Тай Вэй выплыл на берег. Хотя между ними было несколько метров, Ван Сяньцзян мог отчетливо слышать скрежет зубов его коллеги. – Да… и не один.

– Мама? – наконец тихо спросила она. – Да? – Если б я вдруг внезапно исчезла, ты пошла бы меня искать? – Конечно же, о чем ты! – сразу же сорвалось с языка у Цзян Юйшу, но в тот момент она поняла – что-то точно произошло. Выпрямившись, она попыталась поднять дочь: – Что стряслось, в конце концов? Цзян Тин лишь протянула руки к матери и крепко обняла ее.

– Довольно нести чепуху! – Мужчина нетерпеливо замахал руками. – Все, что я знаю, – твоя дочь ударила Су Линь, а затем та пропала. Исчезла без следа. Если ты не можешь дать мне доказательства, я сам их найду. – Закончив, он обратился к женщине: – Собирайся, едем в полицию.

– Что такое? – Гу Хао понял, что Вэю действительно не до обеда, и сам напрягся. – Какое-то происшествие? – Да… – Тай Вэй приоткрыл дверь и обернулся; выражение его лица было серьезнее некуда. – Вчера во время ливня на берег канала Вэйхун вынесло трупы. – Он взглянул на сосредоточенного Гу Хао и добавил: – Трех девушек.

«Вчера вечером… меня подвело зрение, или девочку и правда кто-то утащил?» Цзян Юйшу инстинктивно опустила голову. За дождливую ночь трава на небольшом газоне заметно подросла, и на ней повисли круглые жемчужины росы. И там, в густой траве, лежал треснувший школьный пенал.

Юйшу снова глянула на угол дома, где недавно стояли младшеклассники, в надежде, что ее дочь пройдет именно там. И действительно, там появилась девочка в голубой спортивной форме. Только вот через мгновение она завалилась назад, бессильно дернув правой ногой, будто кто-то в темноте тащил ее за волосы или воротник...

Вера в моей голове больше не боролась с чувствами. Я принял все стороны своей несчастной души.

Просто быть вместе - разве это преступление?

Это будет очень интересная и насыщенная жизнь. Я покажу тебе вещи, которые ты никогда не видела.

Судьба связала нас не просто так. Все только начинается.

Иногда приходится совершать неоднозначные поступки... И это мой выбор.

Малиново-розовые облака разрезали солнечные лучи. Словно все земные краски собрались в одном месте, создав картину, достойную пера художника.

Разве ж это магия? Слышать саму себя, отдаваться чутью… Разве не должно настоящее колдовство сопровождаться вспышками, громкими словами и обрядами?

Он даст тебе силу, деньги, власть. С ним ты сможешь не бояться за свою судьбу и судьбу собственных детей. Любовь глупа — она делает нас слабыми, выворачивает наизнанку и оставляет. Бедных, голодных, озлобленных и разочарованных. Влюбившись, ты будешь печься не о собственном благополучии, ты станешь чужой рабой.

Ты полюбишь меня, можешь быть уверена. Проникнешься чувствами так сильно, что едва сможешь дышать. Не ко мне, значит, к нашим детям и всему, что я положу к твоим ногам. Чем скорее ты примешь это как данность, тем проще станет. Тебе непременно следует поступить именно так: свыкнуться и научиться наслаждаться.

«Ни дня без тебя не могу. Мне кажется, то не любовь — проклятие. Закрываю глаза и твой образ вижу, ведьма моя, нежная моя. Я сделаю все, чтобы мы были счастливыми…»

Сила та крылья дает, страшные, черные, да только расправишь их — и она тебя к небу поднимет, возвысит… В твоей крови она, давно тебе дарована. Боится мать твоя, что коснусь я тебя перед отходом, да только дело давно сделано, с рождением твоим это предписано, в крови звериной читается, в вое волчьем слышится. Слышишь? Она бурлит в тебе, зовет…

Любовь — удел глупцов и бедняков. Это то самое чувство, которое отберет у тебя все: статус, богатство, власть и собственный разум. Оно сожрет тебя, перемелет и остатки вышвырнет в канаву. Ежели хочешь быть счастливой — люби только себя.

Светлая нить слегка дрожала, и стажеру стало казаться, что он ощущает вибрацию мироздания. Слышит его тихое жужжание. Видит колебание вселенной. Юноша будто очутился в глубине загадочного механизма, стал его частью, маленькой шестеренкой, винтиком, от которой, тем не менее, зависит работа всей гигантской машины под названием Мирѣ.

— Возьмите себя в руки, друг мой, во-первых, вы маг, а не размазня. А во-вторых, время действовать, а не лить слезы, — и Игнат Исаакович шагнул к переходному зеркалу, висящему на стене. Несколько пасов, и по ту сторону, задрожав, появилась улица. Заснеженные дома, спешащие по своим делам прохожие, кошка, распушившая хвост и устроившаяся ровно напротив зеркала.

— О как ты завернул, «низшие слои»! Так и говори, лазали с дуру в трущобы, так ведь? — Игнат хлопнул по колену. — Так, а откуда вы… — замялся Митя. — Откуда, — передразнил его Игнат и, тут же став серьезным, добавил: — помни, Дмитрий, что у Зеркальщиков всюду есть свои глаза и уши, даже там, где нет отражений, всегда найдутся блики.

Он даже хотел возмутится, но тут в комнату заглянул Пахом и, будто не чувствуя разразившейся в этих стенах грозы, поинтересовался: — Чай вам, сударыня, с мятой али с малиной подавать? Катерина удивленно взглянула на денщика и, шумно вздохнув, прошептала: — С коньяком, Пахом. Да смотри, не жадничай.

— Митенька, у нас что, пожар? Митя, увидев начальника едва не расплакался от радости, но все же справился и коротко шепнул в ответ, тыча в сторону своего кабинета: — Хуже, Игнат Исаакович, хуже. У нас ревизор!