— Уж на что я нерешительная — никогда не знаю твердо, чего хочу, — но ты еще хуже меня,— сказала Фил. — Я знаю, чего хочу,— возразила Аня.— Беда в том, что мои желания меняются, и тогда мне приходится постигать их заново.

— Ты видишь любовь и не узнаешь ее. Вымудрила что-то там такое в этом своем воображении и принимаешь это что-то за любовь и ждешь, что любовь в настоящей жизни будет похожа на то, что ты выдумала...

«Уроки жизни получают не только в университете,— думала она.— Жизнь учит нас повсюду».

— Разве это не странно, Аня, как люди иногда могут совсем неправильно понимать друг друга? — Мне кажется, что большинство неприятностей в жизни происходит именно от взаимного непонимания, — сказала Аня.

— Если тебе не хочется ехать, так и не езди. Ты ведь взрослая. Вот когда я стану взрослым, никогда не буду делать ничего такого, чего мне не хочется. — Всю жизнь, Дэви, ты будешь замечать, то делаешь много такого, чего тебе совсем не хочется делать.

— Иногда мне словно страшно быть взрослой — и тогда я все готова отдать, лишь бы снова стать маленькой девочкой. — Думаю, что со временем мы привыкнем быть взрослыми,— весело заявила Аня. — Постепенно в этом новом положении перестанет быть так много неожиданного для нас... хотя мне все же кажется, что именно неожиданности придают жизни аромат и прелесть.

— Инструментом, на котором тебе предстоит играть, Поллианна, станет великое сердце мира; и оно кажется мне самым чудесным инструментом из всех, на каких можно научиться играть. На твое прикосновение, если ты окажешься искусной, оно отзовется улыбками или слезами — как тебе захочется.

— Здесь все такое настоящее и неподдельное, что мы тоже можем проявить наше настоящее и неподдельное и... и быть не тем, чем считает нас мир лишь потому, что мы богаты или бедны, влиятельны или неприметны, но тем, что мы есть на самом деле.

Только когда мы что-то теряем, нам становится ясно, как именно это было нам необходимо.

— Да. Вы только подумайте, что я стала бы делать, если бы мне в один день пришлось прожить и вчера, и сегодня, и завтра, — вздохнула Поллианна. — Столько всего совершенно замечательного сразу! А так у меня было вчера, а теперь я живу сегодня, и завтра еще только наступит, и следующее воскресенье тоже.

— Но ведь зато у меня есть вы, правда? И я могу этому радоваться. — О да, у тебя есть я... а у меня ты.

— Что же, Поллианна и в самом деле своего рода лекарство, — улыбнулась Делла. — Во всяком случае, все врачи в нашем санатории в один голос уверяют, что она помогает пациентам лучше любого укрепляющего средства, какое только можно прописать.

Проснувшись, Настя решила начать новую жизнь, а заодно и проверить на практи- ке теорию о том, что бытие определяет сознание. Говорят, что актеры иногда так вжива- ются в роль, что начинают мыслить и чувство- вать, как изображаемые ими персонажи. «Я по- пробую быть ЖЕНЩИНОЙ, — думала она, — и, возможно, это хоть немного растопит лед, от которого я вся внутри замерзла, от которого стынет душа».

Я — моральный урод, лишенный нор- мальных человеческих чувств», — об- реченно думала Настя Каменская, доб- росовестно вышагивая по терренкуру предпи- санные врачом километры. Впервые в жизни она оказалась в санатории и решила поправить здоровье «по полной программе», тем более что условия в «Долине» были более чем роскошные.

— Притормози. Тебе только что разбили сердце, а ты уже карабкаешься обратно на край пропасти, собираясь снова спрыгнуть...

Я лежал неподвижно, постаравшись устроиться поудобнее, насколько позволял рюкзак, который я так и не снял. Небо в Сирии совершенно не похоже на небо в Бостоне – там ночные огни затмевают свет звезд. Даже в Амхерсте я не видел такого огромного, черного неба, сплошь усыпанного яркими звездами, сиявшими, словно бриллианты. Интересно, видела ли Отем такое небо у себя в Небраске?

— Отем сказала, что любит мою душу. Вот только моя душа… мне не принадлежит — проговорил Коннор с горечью. Он указал на меня пальцем. — Моя душа — это ты.

Я любил ее. Мое израненное, покрытое трещинами сердце боялось любить, и все же я любил Отем Колдуэлл. Моя душа пела слова, которые я никогда не скажу ей вслух.

Когда мы спотыкаемся и падаем, мы придаём слишком большое значение самому факту падения и неудачи, зачастую забывая о том, что нужно искать выход.

— Но, знаешь, какую клятву я забыла принести? Любить себя и доверять себе. Возможно, у меня ничего не получится, но я не привыкла отступать. Когда мы спотыкаемся и падаем, мы придаем слишком большое значение самому факту падения и неудачи, зачастую забывая о том, что нужно искать выход. Тебе так не кажется?

— И все-таки,— сказала как-то раз Аня Марилле,— мне кажется, что самые милые и приятные дни не те, когда случается что-нибудь замечательное, чудесное и интересное, а те, которые приносят с собой маленькие нехитрые радости, легко и незаметно сменяющие одна другую, словно жемчужины, соскальзывающие с нитки.

Им обоим было известно, как прекрасно царство воображения, и оба знали путь в этот счастливый край. Там, в долине, у ручья, вечно цветет роза радости, ни одно облачко никогда не омрачает солнечных небес, сладкая музыка никогда не звучит фальшиво, а родственных душ там без счета.

Настоящее стихотворение — это душа, скрытая за строфами и рифмами. И здесь перед нами прекрасная частица души ненаписанного стихотворения. Не каждый день можно увидеть душу — даже стихотворения.

Я думаю, что самое трудное и вместе с тем самое интересное в учительской работе — это добиться того, чтобы дети рассказали тебе о своих подлинных мыслях.

— Конечно, ведь нельзя так сразу избавиться от привычки быть маленькой девочкой,— сказала Аня весело. — Ты же знаешь, что я была маленькой целых четырнадцать лет, а взрослая — лишь неполных три года.

Аня обладала врожденным даром нести людям свет и радость: когда она с улыбкой или ласковым словом входила в чью-нибудь жизнь, обладатель этой жизни мог увидеть, хотя бы ненадолго, лежащий перед ним путь чарующим и полным надежд.

Благословенный наш ягненочек узнал как-то раз, что я просто ненавижу понедельники. И вот что она придумала и сказала мне: «Знаешь, Ненси, мне кажется, что в понедельник ты должна радоваться больше, чем в любой другой день недели, потому что впереди еще целая неделя до следующего понедельника!»

Насколько мне удалось выяснить, это всемогущее и неиссякаемое желание находить положительную сторону во всем, что уже произошло или только произойдет. Во всяком случае, до меня постоянно доходят рассказы о ее забавных речах, и, насколько я могу судить, «просто радоваться» — главный смысл этих речей.

Пример человека прекрасного, отзывчивого, исполненного надежд может увлечь окружающих и преобразить их жизнь. Люди излучают то, чем полны их умы и сердца.

— Насколько я могу судить, есть много вещей, которые ты «любишь». Что ты скажешь? — добавил он, когда двуколка уже быстро катилась по дороге. Поллианна засмеялась. — Не знаю. Но, наверное, так и есть, — согласилась она. — Я люблю почти все, что есть жизнь.

— Я не вижу тут ничего, чему можно радоваться: получить пару костылей, когда хочешь куклу! Поллианна хлопнула в ладоши. — А вот можно! — торжествовала она и тут же чистосердечно добавила:— Но я тоже не видела сначала, и папе пришлось мне подсказать. — Ну, тогда, может быть, ты подскажешь мне? — с гневом почти рявкнула Ненси. — Да очень просто! Просто радоваться тому, что они тебе... не нужны!

— Нет, милочка. Я так думаю, что твоя тетя не любит мороженое; по крайней мере, я никогда не видела, чтобы она его ела. Лицо Поллианны стало печальным. — О, не любит! Как жаль! Не понимаю, как можно не любить мороженое.

Ты здесь со мной, ты для меня - весь мир. Как я могу сказать, что я одна, Когда весь мир здесь смотрит на меня?

Ты притянул меня, магнит жестокий, Хоть не железо тянешь ты, а сердце, Которое в любви верней, чем сталь.

Пока я здесь жила, любви не зная, Афины мне казались лучше рая... И вот - любовь! Чем хороша она, Когда из рая сделать ад вольна?

Но если для влюбленных неизбежно Страданье и таков закон судьбы, Так будем в испытаньях терпеливы: Ведь это для любви обычной крест, Приличный ей, - мечты, томленья, слезы, Желанья, сны - любви несчастной свита!

Увы! Я никогда еще не слышал И не читал - в истории ли, в сказке ль, - Чтоб гладким был путь истинной любви.

Так я цвести, и жить, и умереть Хочу скорей, чем девичьи права Отдать ему во власть! Его ярму Душа моя не хочет покориться.

Мне надо удаляться, чтобы жить, Или остаться и проститься с жизнью.

Мне не подвластно то, чем я владею. Моя любовь без дна, а доброта, Как ширь морская. Чем я больше трачу, Тем становлюсь безбрежней и богаче.

Меня перенесла сюда любовь, Ее не останавливают стены.

Звать мало — вызову его, как тень. Ромео! Сумасшедший обожатель!

Я ваших рук рукой коснулся грубой. Чтоб смыть кощунство, я даю обет: К угоднице спаломничают губы И зацелуют святотатства след.

Любовь нежна? Она груба и зла. И колется, и жжется, как терновник.

А потом, прежде чем кто-либо это осознал, пришла весна. Там в деревне, в Авонлее, из-под сухих трав, все еще покрытых снегом, выглянули розовые перелески, а леса и долины окутала зе- леная дымка молодой листвы.

Сознание, что зима кончилась, вызвало в ее душе радостный трепет, который весна всегда приносит даже самым старым и печальным так же, как самым юным и веселым.

И снова в Зеленые Мезонины пришла весна — прекрасная, хоть и капризная и нерешительная, канадская весна! Она медлила весь апрель и май, посылая череду великолепных свежих и прохлад- ных дней с розовыми закатами и чудесами воз- рождения и расцвета природы.

— Если я не могу остаться здесь, мне не стоит влюбляться в Зеленые Мезонины. А если я выйду и познакомлюсь со всеми этими деревья- ми, цветами, и с садом, и с ручьем, я не смогу не полюбить их.

— Как это чудесно — возвращаться домой и знать, что это твой дом, — сказала она. — Я уже люблю Зеленые Мезонины, а ведь я никогда пре- жде не любила ни одного места. Ни одно не каза- лось мне моим домом. Ах, Марилла, я так счаст- лива.

Глаза девочки перебегали от одного из них к другому жадно и серьезно. Нако- нец взгляд ее остановился на одной ферме, дале- ко слева от дороги, белевшей в дымке цветущих деревьев и сумраке окружающего леса. Над ней в юго-западной стороне безупречно чистого неба сверкала огромная хрустально-белая звезда, словно светильник, указывающий путь, полный надежд.