В мире нет бессмертных героев, как нет и бессмертных дворцов. Однажды все обратится в пыль.

Она сказала те слова лишь для того, чтобы отвергнуть его, но он все еще помнил о них и всеми силами старался сделать так, чтобы приблизиться к ее мечте. Стать обычными мужчиной и женщиной, которые могут плакать и смеяться когда угодно и сколько угодно.

Чжисяо, ты однажды вырастешь, а твой папа состарится. Мы все состаримся. Однажды настанет день, когда либо твой отец покинет тебя, либо ты его. Сейчас ты можешь думать, что это невозможно, но когда вырастешь, то поймешь, что где-то тебя может ждать более яркая и богатая жизнь, и тогда мы отойдем на второй план…

Она была словно его плотью и кровью, его сердцем и венами, связывающими его с жизнью. Отрезать ее от него невозможно, а потеря девушки грозила собственной гибелью. Фэн Чживэй была для него важнее всего.

Благодаря пути, пройденному в той жизни, Шэнь Мяо хорошо уяснила одну вещь: только если ты станешь выше недругов, сможешь по-настоящему управлять своей судьбой.

Обняв растроганную, улыбающуюся бабуш- ку, Оля украдкой взглянула в зеркало и снова помахала рукой Яло. И странно: ей показалось, что Яло запоздала ответить ей таким же движе- нием и, замешкавшись, смахнула со щеки слезу.

— Дядюшка Бар, дорогой, отвезите нас в го- род! Завтра должны казнить маленького зер- кальщика Гурда, — быстро говорила Оля. — Мы можем его спасти. Умоляю вас, дядюшка Бар!

Не открывая глаз, мальчик едва слышно спросил: — Вы пришли казнить меня? — Мы твои друзья, Гурд! — Это мне снится, — прошептал Гурд. — Не уходите только… Снитесь мне ещё.

Перепачканные, сконфуженные девочки встали перед женщиной в белом колпаке, кото- рый горой поднимался над её красным добро- душным лицом. — Ах вы, фазанята! Да как же вы попали в эту корзину?

— А если я… разобью стекло? — Тогда будет ещё хуже. Ты на всю жизнь останешься по эту сторону зеркала. Слёзы брызнули из Олиных глаз и закапали на пол. «Дзинь, дзинь!» — зазвенели слезинки

…В то утро Оля вела себя из рук вон пло- хо. Она встала позже, чем следовало, а когда бабушка будила её, брыкалась и, не открывая глаз, говорила противным, скрипучим голосом: — Отстань! Ну что ты ко мне пристала?

Общая радость отодвинула личное горе каждо- го. Плача о погибших, люди радовались живым. Ма- рья Власьевна тоже плакала и радовалась, обнимая Петровну и Анну Дмитриевну. Кочерыжка смотрел на всех сияющими глазами и смущался, когда пили за его отца — Васю Воронова.

— Ого! Это порядок! — сказал он. — Моло- дец, Римма Лебедева: ни одного «посредственно». А по русскому и географии даже «отлично». Ну, по- лучайте вашу грамоту! Документ почётный. Но Римма отвела рукой протянутую ей ведомость. — Вы распишитесь… Вот тут, где написано «под- пись родителей или лица воспитывающего»… Как — при чём вы? Кто же ещё?

— Ребята! Этот человек хочет, чтобы мы сказали ему, где находятся наши партизаны. Я не знаю, где они находятся. Я там никогда не была. И вы тоже не знаете. Правда? — Не знаем, не знаем!.. — зашумели ребята. — Кто их знает, где они! Ушли в лес — и всё. — Вы совсем скверные учащиеся, — попробовал пошутить немец, — не может отвечать на такой про- стой вопрос. Ай, ай…

Он лежал, запрокинув голову на подложенные за затылок руки, и с нежной заботой смотрел на зе- лёный слабенький росточек, вившийся под потолком. Он просто забыл, видимо, о том, что снаряд может обрушиться на нас самих, разорваться в землянке, похоронить нас заживо под землёй. Нет, он думал только о бледной зелёной веточке, протянувшейся под потолком нашей халупы. Только за неё беспоко- ился он.

И все вокруг молчали, стиснув зубы от боли, пронявшей сердце, как умеют молчать в горе русские люди, как молчат они, если попадают, обессиленные от ран, в лапы «мёрт- воголовых», — наши люди, у которых никакой мукой, никакими пытками не разжать стиснутых зубов, не вы- рвать ни слова, ни стона, ни закушенного провода.

И в большом зале тихо поднялись лётчики, танки- сты, моряки, генералы, гвардейцы — люди славных боёв, герои жестоких битв, поднялись, чтобы почтить память маленького, никому неведомого героя, имени которого никто не знал. Молча стояли понурившиеся люди в зале, и каждый по-своему видел перед со- бой кудлатого мальчонку, веснушчатого и голопятого, с синей замурзанной тряпочкой на босой ноге…

И говорил Господь Моисею по смерти двух сынов Аароновых, когда они, приступив [с чуждым огнем] пред лице Господне, умерли, 2 и сказал Господь Моисею: скажи Аарону, брату твоему, чтоб он не во всякое время входил во святилище за завесу пред крышку [очистилище], что на ковчеге [откровения], дабы ему не умереть, ибо над крышкою Я буду являться в облаке. [Лев 16:1-2]

После сего Моисей и Аарон пришли к фараону и сказали [ему]: так говорит Господь, Бог Израилев: отпусти народ Мой, чтоб он совершил Мне праздник в пустыне. 2 Но фараон сказал: кто такой Господь, чтоб я послушался голоса Его и отпустил [сынов] Израиля? я не знаю Господа и Израиля не отпущу. [Исх 5:1-2]

8 После того Иосифу сказали: вот, отец твой болен. И он взял с собою двух сынов своих, Манассию и Ефрема [и пошел к Иакову]. 2 Иакова известили и сказали: вот, сын твой Иосиф идет к тебе. Израиль собрал силы свои и сел на постели. [Быт 48:1-2]

В начале сотворил Бог небо и землю. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою. [Быт 1:1-2]

Нет большей силы, чем умение понимать и принимать свои недостатки.

Люди никогда не будут такими, какими мы их видим, но с нами всегда остаётся наше правдивое сердце.

Благородство - это не то, с чем мы рождаемся, а то, что мы выращиваем в себе.

...мы всегда должны уметь прощать, иначе нас поглотит собственная злость.

- Считается, что у каждого человека есть два лица: одно он показывает на публике, а другое оставляет при себе.

Однажды мы должны построить мир, где сила заключается в том, кем ты хочешь быть, а не кем тебя желают видеть.

…запряжённый в легчайшую колесницу (все звали её несерьёзным словом «качалка»), несётся, выгибая шею и разметав гриву белый лебедь Крахмал, - вот-вот взлетит, помашет крылом и растает в зелёном апрельском небе…

…мысленно создавая обнаженную Дылду, он словно бы составлял её из какого-то гибкого и сладостного конструктора, который, в конечном счёте, не имел никакого отношения к ней - живой, очень подвижной, смешливой и цельной…

…Нет-нет, это не про нас, говорил себе, у нас всё будет здорово: ясно и радостно. Никаких цыганских страданий. Никто не встанет между нами, - с какой стати? Мы же положены друг другу…

…словно занавес раздвинулся: соловьиный концерт был заявлен и нежными всполохами звени ахнул, стих… вновь пыхнул, распространяясь целой кавалькадой серебряных лошадок – цокотом, цокотом…по всему небу…

…над зеркальной гладью воды высился красавец-сосновый бор, отражаясь в озере гигантским золочёным гребнем, над которым в закатном небе золочёными пёрышками тлели редкие облака. Вся картина казалась отлитой на заказ искусным ювелиром…

…привычное, вскользь произнесенное «в ночном», вдруг Сташека подкупило, как и рукопожатие давнего врага, как и честное «устал», поманило серебристой рябью на реке, дунуло рассветным ветерком, окликнуло тихим лошадиным ржанием под звяканье упряжи…

Российская глушь для нашего брата старьёвщика – самая питательная почва. Все сокровища Кремля Наполеон вывез нашими дорогами. Знаменитый «Золотой обоз», сопровождаемый, как известно, принцем Эженом де Богарне, составлял триста пятьдесят фур – целый поезд!

А торговаться Надежда любит и умеет. Это у нее от предков-гуртовщиков, но главное, от бабки-казачки. У нее от той бабки вообще много чего в характере и ухватках наворочено.

Вот Сэлинджер, он вообще сидел тридцать лет в бункере и никому ничего не показывал. Готовился к смерти… Писатель всегда должен быть готов к смерти, ибо приберегает главный салют из всех орудий собственной славы на тот момент, когда, увы, насладиться им не сможет.

На бланках – рисованные рукой картинки: собака, разговаривающая по телефону. Понизу рисунка - рукописный текст: «Любка! Ты где? Опять бухаете? Иди домой, шалава, мне гулять пора!». Собака была потрясающая, живая, глаза скошены к переносице, одна задняя лапа перекинута на другую, ухо завесило телефонную трубку…

Надежда ненавидела всю эту сакральную индийскую чушь и подозревала, что у нее аллергия на один из компонентов «атмосферы духовности»

Изюма родила от красавца-татарина, и на просьбу того назвать ребёнка славным даже и для русского слуха именем Измаил, легко согласилась. Но, вернувшись из ЗАГСа домой, заявила, что легкомысленная фифа, сидевшая на регистрации имён, допустила понятную ошибку… А что, тоже ведь красиво: Изюм, Изюмчик мой сладкий!

С бокалом вина я иду туда и опускаюсь на траву рядом с единственной клумбой, разбитой в нашем саду. Меня часто сюда тянет; просиживаю здесь часами, пытаясь вспомнить прошлое и предугадать будущее. Я понимаю, почему Мэгги выбрала именно это место. Оно скрыто от посторонних глаз. И отлично подходит для могилы.

Сделав над собой усилие, Нина заглянула мне в глаза. – Я прочитала, в чем его обвиняют. Не могу поверить. Он не был жестоким и не мог так поступить. – Порой мы думаем, что знаем человека, а на деле… – Но я действительно знала Джона! – Я тоже думала, что знаю твоего отца. – Джон не мог убить. Разговор начал мне надоедать. Я отложила столовые приборы. – Полиция и присяжные с этим не согласны.

Рядом с текстом две фотографии Джона. На одной из них он на сцене – такой, каким я его помню, одержимый и прекрасный. На другой, сделанной сокамерником и проданной журналистам, – седой бородатый мужчина с потухшими глазами. Очевидно, длительное заключение высасывает из человека жизнь. Я вижу, как что-то похожее происходит с Мэгги, а ведь она пробыла наверху не так уж и долго.

Он, наверное, один из тех, кто обирает обездоленных, доверчивых, одиноких женщин, обещая счастье и любовь до гроба, как в сериалах. Сидит сейчас в интернет-кафе где-нибудь в Восточной Европе и придумывает, как бы половчее меня облапошить. Честно признаюсь, раньше я считала женщин, ведущихся на такую переписку, полными дурами, но теперь, неделю пообщавшись с Бобби, начала их понимать.

Слова слетают с моих губ вместе со слюной и кровью. Я больше не контролирую себя и бью ее наотмашь по голове кулаками – чем больнее, тем лучше. Когда хватаю с полки бутылку с отбеливателем и откручиваю колпачок, Мэгги руками закрывает лицо. – Ты сама меня вынуждаешь! – рявкаю я. – Ты заставила меня поверить в то, что я недостойна любви и заслужила все, что случилось. Но ты ошибаешься!

Однажды я сказала ей, что еще на этом свете она превратилась в привидение, блуждающее по дому. Ответом был смех и обещание всегда, даже из могилы, следить за мной. Ответ не без злорадства, но, как ни странно, ее слова принесли успокоение. Уж лучше жить в доме с мстительным духом, чем одной. Одиночество пугает меня больше всего на свете.

Если бы он позволил ей остаться, то обрек бы ее на несчастье. В этом не было никаких сомнений. Даже ночью, ворочаясь в поисках сна, он мечтал о том, чтобы стать достойным ее.

Люди делают плохие вещи, но это связано не с их религиозными установками, а с тем, что они люди.

Новость о нашей помолвке распространилась молниеносно. Господи, как может быть такое, что нечто, о чем я никому не говорил, все равно известно каждому? Я не понимаю любовь людей к сплетням.

— Вы любите мою сестру? Простой вопрос, да или нет, — напирал он, и Томасу Риду казалось, что его череп раскололся. — Да, — едва слышно выдавил он, открывая тем самым врата в самые потаенные уголки его естества. Генри ткнул его в грудь второй раз. — Тогда напишите ей, сумасшедший!

— И что бы ты сейчас делала, будь у тебя выбор? — поинтересовалась она, и мне не потребовалось много времени на раздумья. — Я бы сидела в своем кресле и читала, — ответила я.