Уклон создавал фашистам прекрасную зону обстрела. От кромки воды берег пологим наклоном уходил вверх, к высоте 200. Где-то за ней – Белые Верхи. Те самые, мать их «вытебеть», которые они должны взять штурмом, выбравшись из самого дна черной грязи. Линия обороны окольцовывала высоту 200 в два яруса.

Суд — это такое место, где каждый день кто-то кого-то приглашает выпить, однако Дун Сяньфа это не касалось.

Похоже, убить человека бывает легче, чем сначала найти его.

Когда тебя дурачат другие, не так обидно, обиднее, когда ты попадаешь в свою собственную ловушку.

Давайте-ка оставим ресторан в покое, а лучше разберемся с историей о моих кишках. И пока сегодня не докопаемся до сути, пусть никто даже не думает покидать эту комнату!

В Роминых глазах Леся видела не только улыбку, но и что-то другое, что-то, из-за чего не предлагают остаться друзьями.

Будет ли в ее жизни кто-то, кто увидит ее, решит, что она ему нужна и не отпустит?

Рома покачал головой и продолжил есть вишню. Леся тоже вернулась к своему занятию. Но нет-нет, да натыкались их взгляды друг на друга, и каждого из них тянуло улыбнуться после такой встречи.

И пусть первое любовное разочарование причиняло муку, она все равно чувствовала какую-то непередаваемую красоту этого момента, словно вот прямо именно здесь и сейчас она живет, вот это и есть жизнь, вот эти моменты и вспоминаешь, когда кожа становится сморщенной, как мокрый желтый лист. И хорошо, что это было. Пусть больно, пусть слезно, но было незабываемо.

Я не хочу ничего серьезного, — продолжил Ярослав. — А ты не для таких игр. Тебя хочется любить по-настоящему.

Первой признаться — поступок такой храбрый, что только отчаянные смельчаки могут на него решиться.

– Прости, – говорю я, отстраняясь и пытаясь взять себя в руки. – За что? За то, что ты сложный человек с эмоциями и потребностями? Мы все такие. Все мы чувствуем себя потерянными в некоторой степени.

Я объявляю нашу связь нерушимой, и я сделаю все, что в моих силах, чтобы так оно и было.

Простите за попытку вас убить, но я клянусь, я просто перепутала.

Они моя семья, и я найду способ защитить их.

Что бы ни случилось в ближайшие пару недель, у меня есть семья, к которой я могу вернуться, и любовь семьи оберегает меня на каждом шагу. В этот момент я знаю, без тени сомнения, что все будет хорошо.

Ей требовалось полностью подчинить боевика своей воле, вселить в него такой страх, какого нельзя добиться никакой болью. Ее голос оставался ледяным. – Ты считаешь Вальку Михайлову жестокой стервой. Поверь мне, товарищ, это я являюсь ей в кошмарных снах! Сейхан не нужно было притворяться, произнося эту угрозу. «Я была настоящим чудовищем».

Сам Такер терпеть не мог ходить вокруг да около. – И все-таки что это значит? Ему ответил отец Бейли, чье внимание по-прежнему оставалось приковано к разложенным перед ним фотографиям: – Это связано с затерянным континентом под названием Гиперборея. – Священник оторвал взгляд от стола. – И я уверен в том, что кому-то удалось его найти.

Грей успел сделать еще два шага, прежде чем в здании прогремело несколько взрывов. Пол под ногами у Пирса содрогнулся, и он растянулся плашмя. Полумрак озарился языками пламени, сквозь которые пробивались клубы дыма. Раздались новые взрывы, направленные на то, чтобы выпотрошить здание изнутри, обрушить все перекрытия.

Обернувшись к нему, женщина просияла, очевидно, радуясь возможности поговорить о своей работе. – Эта тема меня особенно интересует. – И какая же? Доктор Штутт широко улыбнулась. – Плотоядные растения.

Закончив, Сейхан повернулась к собравшимся. – Меня научили этому же самому движению. Но есть человек, у которого оно получается гораздо лучше. У Грея внутри все оборвалось. – Это Валя Михайлова.

Неизвестный приблизился к Борелли вплотную. – Где библиотека? Борелли отшатнулся, услышав прозвучавшую в этом голосе неприкрытую злобу. Посмотрев в ледяные голубые глаза над платком, он испытал потрясение, обнаружив, что перед ним женщина.

Юнь Циньлань приблизился вплотную к сыну и требовательно выставил руку в сторону. Чжи Хань, который нес ведро с водой, вручил его верховному цензору. Тот, не раздумывая ни минуты, облил сына с головы до ног ледяной водой. — И это поведение главы ведомства наказаний?! Ты не только повёл себя импульсивно, так ещё накинулся на бедного юношу! Перепишешь тысячу раз законы Великой Ся.

Юнь Шэнли гонял всех, заставляя работать едва ли не вдвое больше обычного, и Чжи Хань и Сунь Юань не решались даже приблизиться к нему, опасаясь попасть под горячую руку или пострадать от зловредной иньской энергии, исходившей от этого демона в человеческом обличии. Чжи Хань, конечно, из лучших побуждений зажёг благовония и обошел с ними главу ведомства, стремясь изгнать из него злого духа...

Подбросить тело прямо к воротам ведомства — это не просто дерзость. Это вызов, это посягательство на его статус главы ведомства наказаний, который не смог уберечь невинного человека от жестокой расправы. Те, кто это сделал, хотели показать, что не боятся его, что их сила выше закона, что его хваленое ведомство не способно защитить народ, не способно поймать и наказать виновных.

Когда стражи ведомства нацепили тяжелые кандалы на руки Яо Линя, Юнь Шэнли резко притянул его за наручи ближе и, чтобы никто больше не услышал, тихо сказал: — Это за то, что ты не захотел поговорить мирно. Яо Линь должен был рассердиться или испугаться. Но, неожиданно для Юнь Шэнли, тот вдруг рассмеялся. Улыбка сползла с лица главы ведомства, уступая место лёгкому замешательству.

Подчиненные ошарашенно уставились на главу. — И вы хотите идти без нас? — воскликнул Чжи Хань, чувствуя себя обиженным и несправедливо обделенным. — Скорее всего, и пытки будут? — Пытки?! — услышав вопрос Чжи Ханя, Сунь Юань тут же забыл о всех неприятных событиях дня. — Смотри, как переполошился! И месяца в ведомстве еще не проработал, а уже кровожадный, будто главный палач!

Их взгляды встретились. Хозяин постоялого двора слегка приподнял бровь, будто он ожидал нечто подобное. Ожидал убийства.

Дом — больше не про океан. Дом — это Эми. Моя собственная Лагуна, в которой я отыскал тот самый покой и смог стать самим собой, растворившись без остатка.

Она нужна мне больше океана, ведь мои чувства к ней гораздо сильнее самых крутых бигвейвов.

— Тебе не нужно становиться кем-то другим и пытаться понравиться мне, ведь все, что мне нужно, — чтобы ты вкусно меня кормил.

— Эми, я все еще хочу быть с тобой. — А я все еще хочу, чтобы мне скидывал нюдсы Крис Хэмсворт.

Однажды я вручила ему свое сердце, а он просто взял и разбил его. И эти осколки все еще ранят где-то там, в грудной клетке. По-прежнему кровоточит. И я не уверена, что справлюсь, если история повторится.

Когда Макс покорял волну, то казалось, сливался с водой воедино. Его движения были совершенно точными, будто это он решал, куда вот-вот повернет волна. И пока я наблюдала за ним в океане, время останавливалось, и ничего, кроме Макса, больше не имело смысла.

Негромкий голос внутри Эбигейл говорил им, что она все еще здесь, но голос этот не выходил наружу. Она чувствовала, что ее ноги начинают дрожать, а внизу живота что-то ослабло. Почему все они смеются? — Посмотрите на нее, бедняжку, — сказал Эрик. — Она понятия не имеет, что происходит.

Послышались гудки, и Эбигейл почти повесила трубку. Что она скажет, если ей ответят? «Алло, меня удерживают против моей воли на острове Харт-Понд. Думаю, я в опасности…» Это звучало нелепо, но да, ее удерживали здесь силой. Это делали улыбающиеся мужчины в брюках цвета хаки, но что это меняет? Она хотела уехать, но ей не давали.

— Может, у меня и поехала крыша, но это я знаю точно. Во-первых, этот курорт — нежизнеспособный бизнес. Курорты такими не бывают. Здесь гораздо больше работников, чем гостей. И похоже, все знают друг друга — все гости, я имею в виду. На мой взгляд, это просто какая-то ширма для чего-то совсем другого. — И все гости — мужчины. — Да, это я тоже заметил. Тут явно что-то не так.

Старшеклассницей Эбигейл нередко представляла: она живет в Нью-Йорке и работает на чудесной работе. Она достигла этой цели, но это не сделало ее счастливой — или, по крайней мере, не сделало ее счастливее прежнего. Если предсказание Брюса о том, какими успешными они станут через десять лет, сбудется, будет ли она по-прежнему ощущать ту пустоту, которая постоянно гнездилась внутри нее?

— Я всегда слышал, — сказал он, — что, когда мужчина говорит вам, сколько у него было женщин, нужно уменьшить это число вдвое, а когда женщина говорит, со сколькими мужчинами она спала, то это число нужно удвоить.

Они говорили о браке, или, точнее, о предстоящем — ровно через три недели — браке Эбигейл, и о том, что она могла лишь признаться, что на девяносто девять процентов уверена — «на девяносто девять целых девяносто девять десятых, правда», — что поступает правильно.

Любовь убивает, но еще больше — ее отсутствие.

От жестокого воспитания редко получаются хорошие люди, а если это и происходит, то, как правило, не благодаря, а вопреки.

— В каждом из нас есть свет и тьма, но это не главное. — Что же главное? — Как ты ими воспользуешься.

Гордость — это дорогая вещица, она не на каждый день.

Пределы есть всегда, даже тому, что способен вынести самый безропотный человек. Можно годами и десятилетиями мучить и пытать его всевозможными способами, а после довести какой-то совершенной глупостью: неосторожным словом, чересчур горячим чаем или смятой салфеткой на столе. И имя этой глупости — последняя капля.

— Разве это то, чего ты хочешь? Не быть? — Это единственное, что я могу получить.

Минут через пять после ухода дворецкого до виконта долетели звуки борьбы и падения какого-то предмета и визг. Мужской голос ругался, а женский, в котором следователь опознал голос Антонии, отвечал на ругательства и звал на помощь. Профессиональные навыки заставили Шаттона мигом оказаться на втором этаже перед незапертой дверью. В комнате шла борьба за одеяло.

Ирвин подавил желание поежиться под ее взглядом, чувствуя, что уж лучше бы и дальше она пряталась за вуалеткой, как при появлении в кабинете. Он тогда по ошибке принял ее за белоручку-выпускницу, с которой придется нянчиться, а толку выйдет ноль. Но поведение и речь Антонии — да и ее манеры в целом — убедили Ирвина, что эта штучка не так проста и за детским личиком прячется маленький взвод чертей.

Азартно улыбнувшись, Антония уверенно взбежала по ступеням и пригнулась в дверях, пропуская над головой стайку механических голубей. Один из них неприятно коптил и едва не сыпался шестеренками. И как только такую рухлядь допустили до работы? В столице давно бы уже списали, да еще штраф владельцу впаяли за загрязнение среды и опасную эксплуатацию.

Спустя полчаса, уладив все формальности, Антония спускалась по ступеням входа в здание суда. Плечо саднило от невидимой магической печати, карман оттягивала бумага, заверенная так же магически, о принятии искупительной клятвы, а вокруг запястья невезучего преступника обвилась татуировка в виде лозы. Почему невезучего? Потому что его угораздило связаться с ней.