– Сэйди, ты знаешь, сколько сил я трачу, заботясь о нашей семье, – отвечает он уязвленно, набрав в грудь побольше воздуха. Мои слова явно его расстроили. – Семья для меня – всё. Я никому не позволю наживаться на нас.

– Я не жалею о том, что сделала. Джефф, она отняла у меня все. Все, черт побери. Оставила меня ни с чем. Я не виновата – только пыталась вернуть то, что принадлежит мне. Немного подождав, Кортни добавляет: – И мне не жаль, что она мертва.

Все ревнуют, даже младенцы и собаки. Собаки территориальны: охраняют свои игрушки, свои лежанки, своих хозяев. Они никому не позволяют прикасаться к своей собственности, а при таких попытках злятся и проявляют агрессию. Рычат и кусаются. Готовы загрызть любого. Всё ради защиты своей собственности.

– Помнишь меня? – спросила я, загнав его в угол в закусочной. Мы стояли близко друг к другу. Слишком близко. Я схватила его за локоть и назвала по имени. Ведь людей больше всего будоражит звучание собственного имени. – Помнишь угол Мэдисон и Уобаш? Пятнадцать лет назад. Уилл, ты тогда спас мне жизнь.

– Убийство! На нашем островке! – восклицает кто-то. Становится тихо. Когда дверь открывается и заходит мужчина, одна пожилая женщина вскрикивает. Этот мужчина – обычный пациент, но, учитывая новости… Трудно не предполагать худшее. Трудно не поддаться страху.

Не меньше ста пятидесяти кирпичиков в голубой целлофановой обертке, положенных ребром в два аккуратных слоя, заполняли багажник. Срань господня. — Да, Оптерс. Мы не могли остановиться, иначе нас всех посадили бы в тюрьму! Я обошел автобус сзади, чтобы добраться до Умберто. Его неподвижные руки мертвой хваткой сжали ручку приборной панели так, что побелели костяшки пальцев. Он обмочился от страха.

— Оптерррррс! Проклятье, Оптерс! АКУ-У-УЛА-А-А! Жеребец теперь тоже кричал, напрягаясь так сильно, что его голос дрожал. Он казался безумным, поэтому я открыл глаза и снова посмотрел в их сторону. Они оба оживленно жестикулировали, показывая, чтобы я смотрел в сторону от того места, где я был. Вот оно что. Акулий плавник рассекает поверхность воды.

Кольца двигателя были единственной причиной моей поездки в Мехико, и Сальвадор сначала повез меня за ними. Я испытал чувство неудовлетворенности и какой-то незавершенности. Адская поездка на автобусе, рвота, пожар, шаг до смерти от переохлаждения, два дня и две ночи у Мэтью и Изабеллы, еще один автобусный марафон впереди... И кульминация всего этого — пять минут в магазине автозапчастей?

— Оттолкни автобус от нас, ладно? Не думаю, что мы сможем выбраться сами. Жеребец подчинился, и вместо нижней части двигателя я увидел яркое, наполненное звездами небо. Все еще лежа и глядя на звезды, я прервал молчание. — Эй, Лось, над чем ты смеялся? — Я думал о том, как тюрьма спасла мне жизнь. Если бы я не тратил там так много времени на поднятие тяжестей, я бы уронил на нас эту чертову хрень.

Возможно, недооценив вес груза или забыв, насколько огромны «лежачие полицейские», Перро пролетает первый перекресток. Через долю секунды после того, как грузовик задевает днищем искусственную неровность, тысячи банок, бутылок и упаковок взлетают в воздух. Слитки консервированной ветчины влетают в припаркованную машину, оставляя четкий отпечаток в форме подковы на водительской двери.

Слишком наивный, чтобы понимать, что меня просто используют, я выложился по полной: даже торговец подержанными авто, жаждущий заработать, не сравнился бы со мной в красноречии. Мало того, что меня брали с собой в поездку, так она еще стала возможной благодаря моему автобусу! Если бы это не помогло мне получить высокий статус в тусовке, то уже ничего бы не помогло.

Он упал навзничь, уставившись невидящим взором в небо. На лице застыла боль, однако с уст не сорвалось ни звука. Вместо этого на его смерть откликнулся пронзительный вопль, который вырвался из тысячи глоток, всколыхнув своей могучей силой водную гладь. С нарастающим в груди ужасом Канте догадался, каким был истинный источник этого крика, проникнутого скорбью и яростью.

Раскрыв рот, Райф в ужасе созерцал происходящее, понимая, кто устроил эту огненную бурю. Только теперь до него дошло, как же сильно он недооценил своего противника. Определенно, Ллира не удовольствуется тем, чтобы сжечь один-единственный дом терпимости в попытке выкурить свою добычу. «Она готова спалить дотла все Гнойники!»

За это двунеделье страх женщины просочился Райфу в кости. Он чувствовал, что нельзя просто отмахнуться от ее предостережения. «Но что может сделать мелкий воришка из Наковальни?» Вот почему Райф решил освободить чааена с железным ошейником, обладающего познаниями в алхимии. Ему требовался союзник, чтобы понять, чтó он украл, и, возможно, разгадать тайну, погребенную в бронзовом сердце.

– Матерь Снизу не была всегда обращена ликом к Отцу Сверху – в прошлом она сама тоже вращалась, подставляя солнцу всю свою поверхность. Канте презрительно фыркнул. Подобная мысль не просто кощунственна – это немыслимая чепуха. Принц попытался представить себе непрерывно вращающийся мир, солнце, попеременно пекущее то с одной стороны, то с другой. От одной этой мысли у него голова пошла кругом.

Впереди скопление фигур с татуировками на лицах, в залитых кровью рясах, стоящих вокруг алтаря, на котором бьется, брыкается огромное существо, порожденное тенями; крылья его прибиты железом к камню. – Нет!.. – сдавленно кричит она, чувствуя, как в груди пылает огонь. Погруженные в тень лица поворачиваются к ней, сверкают кривые кинжалы.

Боль ее не пугала, однако руки помогали ей видеть мир лучше, чем затуманенные глаза. Ладони чувствовали вибрацию трости. Кончики пальцев раскрывали подробности, недоступные взгляду. Сейчас ей угрожали не просто переломом нескольких костей, а увечьем, которое сделает ее совершенно слепой. И все-таки эта судьба еще была самой страшной.

Иногда отсутствие стиля меня несколько беспокоило. Кто, в конце концов, не хочет избавиться от кого-то оригинально? Но было бы верхом тщеславия сосредотачивать все мои хрупкие планы вокруг визуальных эффектов. Именно это может погубить — спросите большинство убийц, которые угодили за решетку из-за возвращения на место преступления — полюбоваться работой и привлечь внимание.

Начало гонки было восхитительным — скоро еще одно имя можно будет вычеркнуть из списка, и их останется немного. А финишировав, я начинала искать хоть какую-то информацию о том, как семья это восприняла. Эта эйфория могла захлестнуть меня на несколько дней. Конечно, вперемешку с легким страхом, что план не сработает и мне придется начинать все сначала. Но именно это и делало его таким пьянящим.

Всю поездку домой на такси я обдумывала любопытные идейки. Каким великодушным человеком был мой дядя — всего за двадцать минут он угостил меня выпивкой и подсказал, как его убить. И кто говорит, что богачи не помогают нуждающимся?

Натянув капюшон на голову, выскальзываю из центра и иду к главной дороге, где меня ждет такси. Там я на секунду торможу — кажется, будто за мной кто-то идет.

Бывало, в некоторых ситуациях я задумывалась, не посылает ли мне Бог знаки, чтобы я сошла с этого пути и начала нормальную жизнь. Но каждый раз я вспоминала, что не верю в Бога. А даже если он есть… то сам обрек меня на такое существование.

Несмотря на тревожность из-за скудной подготовки, меня охватывает азарт. Поправляя парик и накладывая макияж, я чувствую себя так, словно готовлюсь к незабываемому свиданию, а не к убийству своих бабушки и дедушки.

Я еду на Освенцимский процесс. О нем читали в газетах: репортажи, поначалу привлекавшие мало внимания, вскоре вызвавшие равнодушие. Концлагерные зверства — кто будет это слушать, кому это еще интересно? Мы ведь уже все знаем. Недавно я мимоходом сказал: — Я поеду на Освенцимский процесс. В ответ среди гостей на мгновение установилось смущенное молчание. — Да, да, ужасно, — сказал кто-то в толпе.

Ваня просто повторял, как попугай, агитацию и пропаганду, компенсируя недостаток здравого смысла верностью, а недостаток аргументов — энтузиазмом. Он сказал: — Красное знамя реет на Луне! А я ответил: — Очень хорошо, Ваня, но здесь, в Восточном Берлине, тоже было бы чем заняться. Домишки такие убогие — а уж двадцать лет прошло.

Люди теперь выбрасывают свои ордена и погоны. Земля кишит галунами унтер-офицеров и железными крестами, мы ступаем прямо по ним, а среди них лежат старые купюры в пятьдесят марок. Говорят, все деньги тоже обесценились, и когда нам перепадает сигарета, мы развлекаемся тем, что зажигаем ее скрученной купюрой в десять марок; нам это кажется дешевым и высокомерным способом получать удовольствие.

Когда мы маршируем по городу, то проходим мимо казарм. Там размещаются члены СС, и когда они слышат шаги нашего марша, они подскакивают, несутся, бегут к окнам. Эсэсовцы с большими, испуганными глазами, мундиры расстегнуты, некоторые из них умывались и спешат к окнам в одном белье, один направляет в нашу сторону бритву, словно присягая на верность. Но нет, мы все же не американцы.

Мои родители почти ничего не рассказывали мне про немецкое поражение в 1918 году и репарации, наложенные Версальским договором. В Эйхкампе никогда не обсуждали немецкий позор, вероятно, ему было самое место в Потсдаме. В Эйхкампе не велись сплетни о негативных моментах немецкой истории. Люди все время боялись опять скатиться вниз, и вот к власти пришел человек, который хотел поднять их еще выше.

Правление Гитлера прокатилось над Эйхкампом, словно воля божья. Никто об этом не просил, никто не мог этому противостоять. Оно просто наступило, как новое время года. Час пробил. Это было природное явление, а не воздействие человеческого общества. Никто не принимал в этом участия, никто не был нацистом.

Возможно, наступит день, и я встречу человека, с которым мне захочется делить тирамису, стаканчик для зубной щетки и чувства, но сейчас я знакомлюсь с собой.

Я часто думала о расставании с Шарли и Тома, понимала, что рано или поздно они вылетят из гнезда, но от этих мыслей у меня всякий раз щемило сердце. Время вышло. После двадцати трех лет "полной занятости" я стала матерью в отставке.

Однажды я захочу оглянуться и увидеть себя — молодую, терзаемую страхом и дурными предчувствиями, — закрыть глаза, зажать нос и прыгнуть с вышки в глубокий бассейн.

Мы и правда не знаем людей, которые нас окружают. Некоторые совершают массу телодвижений и сильно шумят, чтобы камуфлировать свое отсутствие. Другие — те, от кого мы этого не ждали, — бросают тонущему спасательный круг.

Счастливые моменты быстротечны, и я стараюсь насладиться ими на полную катушку, как будто получила второй шанс, последнюю возможность проститься с прошлым.

Лексия была всего лишь слабой женщиной. Женщиной, которой хотелось соблазнять, понравившегося мужчину.

Ненависть к женщинам сильнее. Женщин оценивают по внешнему виду. Это прочно вбито нам в головы. Ненавидеть себя за то, что не вписываешься в рамки. Худеть. Постраиваться.

В Адама Нюланда так легко можно влюбиться. Но это запрещено.

Надеюсь, ты ведешь себя хорошо. Никто не любит проблемных женщин. Для мамы не бло ничего хуже, чем толстая и проблемная женщина.

Судя по всему, первое, что надо будет сделать, это уволить Лексию Викандер.

Даже хорошие девочки иногда ведут себя плохо.

Доказательств, что этот вагон идет на смерть, ни у кого из нас не было. Но страх чувствовали все, в том числе девочка. Если бы ей было сейчас не одиннадцать, а четыре, она просто прижалась бы к любимой маме и спокойно, с безграничным детским доверием отправилась бы туда, куда приведут рельсы. Но девочке было одиннадцать.

Вечером, потрясенный смертью Гюнтера, я сидел на полу в углу своей комнаты и плакал — горько, как ребенок. Слезы лились безостановочно, хотелось кричать, но крик не мог пробраться через стиснутое горло.

Ночью я и Рахель лежали в постели. Рахель читала книгу, а я делал записи в тетради. Сегодня мне наконец стала ясна одна из причин, почему Рихард бросил терапию: ее бесплатность он воспринял как унижение.

Я знал, что он позарез во мне нуждается: он был по- настоящему одинок в этом мире, а я был динственным, кому он интересен как есть — злой, неудобный, отталкивающий, со всеми безрадостными рассказами, неуместными и неправильными чувствами, глупостью и болью.

Аида молчала. Похоже, она была потрясена. Мной овладела досада. Господи, зачем? Как я мог произнести это грубое слово? Я все испортил! Как я теперь докажу ей, что намерения мои были искренние и светлые?