Каждый человек жалеет о том, чего лишился или не смог обрести. Эта досада перерастает в одержимость.

В этой жизни никто не причинит мне вреда.

– Ты пахнешь… – Как любовь? – снова улыбаясь, перебиваю его. – Нет., – Он отстраняется и серьезно смотрит на меня. – Ты не можешь пахнуть как любовь. Ведь ты и есть любовь.

Если я не нравлюсь тебе грустной, в слезах и подавленной, то ты не заслуживаешь меня, когда я смеюсь.

– Если я спящая красавица, то где же мой поцелуй, который должен меня разбудить? – игриво улыбается Илья. – В сказке, Лукин, в сказке, – останавливаюсь и смотрю прямо ему в глаза. – Поможешь мне попасть в сказку? – Вв его глазах читается чистое веселье и, возможно, какой-то огонек желания.

Вновь вспомнив об Илье, я ощущаю где-то глубоко внутри укол разочарования от того, что так легко впустила его в свои мысли. И как теперь его оттуда выгнать, я, к сожалению, пока не знаю.

Эта девчонка с ее дерзким взглядом и упрямым характером вползла мне под кожу, как заноза. Я всегда думал, что наши стычки – это просто игра, искры от трения двух противоположностей. Но теперь, после той ночи, все изменилось

Я останавливаюсь всего на секунду, бросая на него испепеляющий взгляд, а затем ускоряю шаг. – Малышка, – шепчет он, не отставая. – Лукин, – шиплю я. – Во-первых, нет. А во-вторых, у тебя что, фетиш предлагать такое, когда наши друзья рядом? – Не могу сдержаться, когда ты так близко, – дразнит Илья. – Придумай, как можно решить этот вопрос, и отстань от меня. – Не могу думать, когда ты рядом.

Полковник не знал, в какую часть беспилотника целится Алексей, но зоркий глаз не подкачал опытного стрелка и на сей раз. Следом за звуком выстрела раздался оглушительный хлопок. Черный цилиндр принялся бешено вращаться вокруг собственной оси, а затем накренился вперед и, нещадно чадя густым дымом, понесся по параболе к земле.

Над барханами прогрохотала бешеная очередь. – Готов, – устало сообщил по рации Зуйков. Оказалось, он заметил, как четвертый вернулся к машине, чтобы воспользоваться гранатометом. Вот так вот. Если б не Серега, досталось бы отряду на орехи.

Воздух разорвала автоматная очередь. Нет, бьют в другую сторону. Куда? Судя по всему, враги видели только белуджей и не подозревали о приближении спецназа. Проводники держались молодцом. Патронов зря не тратили, но в то же время не прекращали лупить, давая понять противнику, что в ложбинке между барханами не один боец схоронился, а несколько.

Затрещали выстрелы. Кто-то вскрикнул. Водитель первого вездехода молча повалился на руль, «Симург» круто завернул и въехал в кучу песка. Бандиты выпрыгнули из машины, спрятались за ней и открыли пальбу по макушкам соседних барханов.

По правому борту на расстоянии метров тридцати от вертолета сопровождал поисковиков, издавая басовитое гудение, частично заглушаемое шумом винта, четырехметровый снаряд. Цилиндрический, обтекаемый, как торпеда, угольно-черного цвета, с короткими, полутораметровыми крыльями, установленными ближе к хвостовой части. Ракета?

Когда же Федоров понял, что обратной дороги не отыскать, что впереди смерть, когда увидел, как тянется из сплошной пыльной стены мерзкая старушечья лапа – тогда заголосил. Кричал благим матом, давясь слезами, обливаясь потом. Но поздно. Слишком далеко он от людей, слишком слаб его голос, чтобы одолеть завывания «афганца».

Мы лежим, завернувшись в простыню, в окно льется солнечный свет и это похоже на одно из моих воспоминаний, только лучше.

Я принял решение отдать все тому, что действительно имеет значение, больше никаких полумер. Все или ничего. Вот как надо двигаться вперед.

Когда я ушла от него, то что-то внутри меня сломалось, но теперь я снова чувствую себя цельной. Он сделал меня такой.

Бриэль все забыла, и я могу лишь надеяться, что даже если она никогда не вспомнит о нашем прошлом, она снова в меня влюбится.

Ты само совершенство. Ты слышишь? Это я недостаточно хорош для тебя, Бриэль. Ты – Ева, а я пришел в сад, хотя мне не следовало этого делать. Я здесь, готовый срубить дерево целиком, зная, что искушение не в яблоке, а в тебе. Разве ты не видишь, что я единственный, кто не заслуживает этого момента?

На несколько минут я позволяю себе притвориться, что в моей жизни скоро все само встанет на свои места. Есть такие основы, как восход солнца и появление луны, поэтому я цепляюсь за них, пускай мне и кажется, что все не так, как должно быть.

Вороны… Вороны — это же символ могущества короны, силы нашего правительства, нашей монархии и самой страны, по крайней мере, для тех, кто достаточно суеверен, чтобы поверить в эту легенду. Если один или двое из воронов Тауэра погибнут, некоторые представители общественности могут воспринять это как знак беды.

Это обычная проблема с подсказками. Никогда не знаешь, какие из них окажутся полезными, пока не начнешь их искать.

— О, если бы эти стены умели говорить! — Уоллес натужно усмехнулся своей шутке. — Я не уверен, что хотел бы услышать все истории, которые они могут рассказать. В конце концов,Тауэр — это не уютный дворец, а окруженная стенами крепость, где произошло много мрачных событий.

Не смотрите птицам в глаза. Они, знаете ли, не любят незнакомцев.

— Я не уверен, что хотел бы услышать все истории, которые они могут рассказать. В конце концов, Тауэр – это не уютный дворец, а окруженная стенами крепость, где произошло много мрачных событий. — Как бы я не был очарован его историей, должен согласиться, — кивнул Уоллес. — Йомены-стражники несут службу в Лондонском Тауэре с тысяча четыреста восемьдесят пятого года.

«Ее прекрасный мир рухнул, как птица, которую подбили на охоте».

«Коснувшись фо-наря, он принял клятву верности, дал негласное обещание на ее крови молчать о произошедшем до конца жизни».

«Она была виновна в случившемся, но не нашла в себе смелости признаться и сдаться на волю правосудия».

«Я родился далеко отсюда. В большом мегаполисе со злыми людьми, маленькими квартирами в высоких домах и тяжелой работой с утра до вечера».

«Лжецы лгут друг другу по кругу, создавая собственную правду».

«Он был как свирепый дракон, охраняющий свою неприступную крепость с сокровищами».

— Мы — вампиры — часто говорим, что владеем тайнами мертвых. Это звучит красиво и мрачно, соблазняет. Знаешь, что это значит для меня? Я слышу смерть. Иногда я смотрю на человека и знаю, что он скоро умрет. И этот постоянный шелест... будто за тобой идёт кто-то, и его плащ скользит по камням. Я касаюсь предмета — и вижу смерть его бывшего хозяина.

— И что ты чувствуешь, когда отнимаешь энергию? Похоже, что ты пьешь жизнь? — Да, если беру слишком много и делаю плохо. А про ощущения… это как глоток вина. Каждый раз привкус будет разный. Не бывает похожего. Энергия наполняет, даёт силы. В прямом смысле. Возможность видеть в темноте, сливаться с ней. Ну и утоляет жажду.

— Я таким не занимаюсь. — Но ты можешь, — проговорил Влад тихо. — Знаешь, нет. Ни за что. Я не лезу к мертвецам, чтобы их растревожить. Только помогаю обрести покой. — Колесо вертится. Смерть сменяет жизнь. Тебе ли бояться?

Завертев браслетами на запястьях, он вроде как небрежно пожал плечами: — Я не убиваю. — Технически, да, только калечишь. — Егор прохрустел пальцами и улыбнулся по-змеиному. — Никто из твоей братии не убивает. Но если так рассудить, что есть смерть? Отсутствие жизни. А ты забираешь её энергию, капля за каплей и таким образом приближаешь смерть.

— Кто-то пытался провести вампирский ритуал. Но не вышло. Этот юноша, — она ткнула пальцем в экран и выпустила сизый дым, — умер в процессе. Возможно, его хотели обратить против воли. Ковен просит тебя разобраться. Глотнув вина, Влад подался вперёд и вгляделся. Качество фото дрянное, но он и так различил разорванную шею, порезанные вены, развороченное бедро. На груди вырезаны алхимические знаки.

— Тебе идет запах смородины. Он смотрит с нежностью, когда она, распаленная и в то же время страшащаяся того, что будет дальше, выгибается в хватке креплений. Тихие шаги. Он близко, так близко, что можно утонуть в бездне его глаз. — И я буду пить тебя этой ночью. Он усмехается. И тянется за ножом.

Сабина словно обречена быть частью мифа о волнующем интеллектуальном треугольнике великих патриархальных мыслителей и юной русской, однако хочется освободить ее из этого несколько ограниченного контекста и амплуа «любовницы» Юнга или ученицы Фрейда. Слишком долго Сабине приписывалась скромная роль «малышки», случайно натолкнувшей взрослых мужчин на научные прозрения. (Из предисловия Ольги Хейфиц.)

Офицер резко обернулся, их взгляды встретились… Женева… состоятельная семья арийцев, мальчик которой страдал нервными срывами и страшным, непреодолимым заиканием… Она сумела снять проблему, но Зигмунд в первый же день без заикания назвал ее еврейкой и отказался лечиться у «проклятой» дальше. Тогда через пару дней Сабина подала прошение для возвращения в Россию.

Сабина много размышляла над тем, почему не удался воспитательный процесс в доме-лаборатории «Международная солидарность». Не из-за запрета гладить детей по головке или хвалить. Нет, все глубже, нельзя всех детей воспитывать одинаково, даже при том, что у каждого изначально есть один комплекс неполноценности — противостояние взрослым.

Неужели врачи психиатрических клиник бывают и добрыми? Сабину почти охватила паника: что если это только игра, таким образом ослабляют ее бдительность? А потом... тот же электроток или ледяной душ?! — У вас действительно не обливают ледяной водой? Сиделка удивилась: — Вам нравится ледяная вода? У нас есть большие ванны, где можно хорошо полежать, но ледяной воды...

Но эти маски мы носим даже наедине с собой. Мы хотим «быть как»... А дальше каждый выбирает сообразно внушению со стороны. Ребенку твердят, что он должен быть добрым, честным, старательным... в общем, лучшим из всех детей в округе. Так было у самой Сабины: от нее требовалось соответствовать жесточайшим требованиям и быть лучшей.

После публикации «Дневника» и сохранившихся писем Шпильрейн на Сабину не стали смотреть иначе чем на пациентку «опасного метода», но хотя бы у кого-то возник интерес не столько к ее роману с Карлом Юнгом, сколько к самой личности и ее научной деятельности. Роман с Юнгом длился три-четыре года, а роман с психоанализом у Сабины Шпильрейн продолжался больше тридцати лет.

Я узнаю Райдера в любой точке мира, даже с трудом сохраняя сознание и смотря на черты его лица, искаженные под влиянием внутреннего демона.

— Ты, человек, породишь во мне комплекс неполноценности, — прошептал он. — Большинство женщин не раздумывая пожертвовали бы своим первенцем ради ночи с принцем. А тебе стыдно, что тебя могут увидеть со мной?

Я знаю тебя. Ты не сдаешься и, главное, веришь в хорошее в людях. И после всего, через что ты прошла, ты все равно находишь в себе силы доверять и любить.

Не твой демон довел меня до крайности. А ты. Любить тебя, быть с тобой, заниматься любовью с тобой — вот самый счастливый момент в моей жизни.

— Чему это ты так радуешься? — спросила я. — Жизни в целом. — На ее губах заиграла огромная улыбка. — Киллиан остается, Райдер по- лучит необходимую помощь, Раф прекрасен, как и всегда, и уже несколько недель никто не пытался убить тебя. Я рассмеялась: — Счастье в мелочах, да?

Я виновата в том, что он дошел до такого, и теперь только я могла оттащить его от края пропасти. Спасти его, в точности как он бесчисленное количество раз спасал меня.

Тупые буквы складывались в тупые мысли, создавая тупой день. Тупой ум — тупое сердце.