Каждому свое, любовь моя. Я предпочитаю ничем себя не обременять.

— Мне не нужен твой пиджак, — сказала Лира Грэйсону. — А мне нужно дать его тебе, — ответил Грэйсон. — Проявление рыцарства — это мой защитный механизм.

В игре, где одна подсказка ведет к другой, разгадка каждой головоломки должна указывать на место следующей.

Семья — это когда ты готов умереть за человека, будучи чертовски уверенным в том, что и он готов умереть за тебя. Это когда чувствуешь себя потерянным, когда наступают по-настоящему темные времена, но ты знаешь, что есть место и люди, к которым всегда можно прийти, с которым ты — одно целое.

— А я эгоист и манипулятор, ты не заметила разве? Вот хочу уехать за тобой и уезжаю. Хочу, чтобы мы вместе жили — работаю над этим. Хочу, чтобы ты стала моей женой, а значит… — Я поняла, хватит! — Качаю головой и стараюсь скрыть улыбку, растягивающую губы. Если бы все люди на свете были такими эгоистами и манипуляторами, каким является Давид, то мир был бы в сто раз лучше.

Я подарю ей всю любовь мира. А всех неугодных больше никогда не подпущу.

— Не переживай за работу, родная, ни один бизнес не стоит так дорого, как твой оргазм.

Крепко обнимаю, сильно люблю ее и каждого ее дурного тараканчика, которые почти каждый день заставляют ее заливаться слезами. — Я обязательно куплю твоим насекомым в голове мелок, чтобы они могли спокойно рисовать и не трепать тебе нервы.

— Я говорил уже, что ты меня с ума сводишь? — шепчет мне. — Было дело. Но что поделать, если я рядом с тобой становлюсь сумасшедшей?

Вообще, в жизни с женщиной все оказывается очень просто. Она радуется — радуйся вместе с ней. Она грустит — корми шоколадом и жалей. Секрет идеальных отношений. Все остальное по такой же логике, ничего особенного.

Я смотрела им вслед, плака- ла и шептала: «Всегда бы вам так рядышком с отцом, сынки мои! Если бы выросли вы такими же людьми, как он, то ничего мне больше не надо!..»

— Я хотел, чтобы ты поспала. — А сам? — спрашиваю. — Я ведь теперь за двоих работаю, — ответил он. И тут я совсем вроде обиделась, чуть не разревелась даже, хотя на душе было очень хорошо.

Кошмары — это все то, что мы не осмеливаемся увидеть во сне.

Поэты любят тебя во весь голос. Лжецы желают тайком. Что выберешь? Поэта или лжеца?

Ненависть — это всего лишь любовь, потерявшая надежду.

Для меня ты всегда была лишь напоминанием о другой.

Его взгляд был притягательным, но именно безумие делало его незабываемым.

Вот в чем обман сказок, девочка моя: тебя заставляют поверить в то, что ты принцесса, даже если ты родилась королевой.

Вместе они становились лучшей версией себя. Увереннее, сильнее, смелее.

Аня до сих пор помнила, что такое первая любовь и как болит разбитое вдребезги сердце.

Когда любишь кого-то, то уже не принадлежишь себе – ты во власти того, кому доверил свое сердце.

– А знаешь, что полагается рыцарю, одолевшему дракона? – насмешливо спросил он, наклоняясь к ее лицу. Лена застыла, пойманная в ловушку его глаз, и захлопала длинными ресницами. – Реферат по культурологии? – неловко спросила она.

Но суть в том, что неважно, разбираешься ты в людях или нет, рано или поздно найдется тот, кто ударит тебя со спины.

Как бы Орлов ее ни бесил, она не могла не признать, что в нем было что-то… надежное? Казалось, что, если он что-то решил, так и будет.

Настало время быть смелой.

Игра с огнем наделяет невероятной силой. Вот только ты не успеваешь понять, когда начинает пылать твое сердце.

Тайна истинной великой любви заключается в том, что поначалу ты ее отрицаешь и сомневаешься в ее существовании. Пока она безжалостно тебя не поглощает.

Умеют ли тени шептать? Есть ли у тьмы глаза? Бывает ли у тьмы вкус страха?

С каждым поцелуем ты крадешь еще одну частичку меня.

Любовь всегда означает готовность чем-то жертвовать.

« Если положить в карманы одежды куски колбасы, то после авиакатастрофы поисковые собаки быстрее найдут твое тело

Если у человека на вешалке стоят его личные пантофли, значит, он в этом месте живет и его любят

Деньги для того, чтобы их тратить, – отмахнулся Степа, – другой радости от них нет.

Читать Арину Виолову, как есть из мусорного ведра. Она не писатель, спит с издателем, отсюда ее популярность.

Под каждой крышей свои тараканы, – философски заметил муж, – не следует заниматься дрессировкой чужих насекомых.

Если у человека сгорел дом, то он погорелец! А если все затопило, то как беднягу назвать? Утопленец?

Двое власовцев с винтовками добежали до двери, один рванул ее, открыл настежь, и тут же раздался выстрел. Солдат упал на бок и покатился с крыльца, беспомощно размахивая руками как тряпичная кукла. Второй сразу отпрянул за угол дома и сорвал с плеча винтовку. Отто выстрелил в него дважды, но не попал.

И вдруг немец сделал резкое движение рукой – его пальцы схватили рукоятку «вальтера», торчавшего из кармана брюк. Поспешность подвела, да и алкоголем этот человек был накачен прилично. Сосновский коротко ударил автоматом немца в висок и тот обмяк в кресле, выронив пистолет, который со стуком упал на пол.

Штурмбанфюрер, видимо, отличался меньшей выдержкой или был более пьян. Он начал было угрожающе подниматься из своего кресла, когда грубым толчком Буторин приставил дуло автомата к его затылку и сквозь зубы процедил по-немецки: «Сидеть!»

Враги вскакивали, озирались и падали, скошенные автоматными очередями, две гранаты разорвались на дороге, а из леса, перебежками стали появляться люди в форме немецких десантников. Не прошло и нескольких минут, как на дороге остались лишь трупы и корчившиеся раненные немецкие солдаты.

Шелестов посмотрел на спину пилота, который пытался удержать планер. И тут же он услышал треск рации, а потом под потолком загорелась красная лампочка! - Отцеп! Буксировщик получил повреждение! Второй он тоже сбросил!

И тут планер дернуло в первый раз. Да так, что Шелестов едва не прикусил язык. Оперативники закрутили головами. В темноте ночного неба среди мрачных клубов туч виднелись вспышки разрывов. Значит, облачность поднялась и какой-то немецкий пост наблюдения все же заметил самолет и планеры.

– Странно все-таки получается с этим убийством. Одни сплошные вопросы, и ни одного ответа, – шагая рядом с Шубиным, рассуждал Астафьев. – Кому понадобилось убивать танкиста? Да еще и в лесу. Что он там ночью делал и зачем туда пришел? Не перетащили же его на себе.

Тело легко поддалось, и вскоре взору разведчикам предстал одетый в комбинезон мертвый танкист. Лицо его было запачкано землей. Шубин аккуратно отер мертвое лицо сначала тряпкой, которой сам недавно вытирал со своего лица кровь, а потом и рукавом гимнастерки.

Но тихо убить фрица, как задумывалось Глебу – не получилось. Фриц оказался не только живуч, но и увертлив. Почувствовав, что на него навалились, он дернулся и плашмя, с громким стуком упал на пол, потянув за собой Шубина. На полу немец начал извиваться и каким-то чудом освободив руки из-под одеяла, схватил Глеба за плащ-палатку.

Спавший на лавке немец скинул с себя одеяло и сел. Глеб, который все еще стоял у двери, прижался к стене, стараясь не дышать, и ждал, что произойдет дальше. Если немец встанет и вздумает выйти во двор, то придется затевать с ним драку, а значит и разбудить окончательно второго фрица, который спал на печи. Не хотелось бы этого делать…

Шубин открыл переднюю дверцу со стороны шофера и проскользнул внутрь. Астафьев остался снаружи наблюдать за окнами и входной дверью. Он увидел, как внутри автомобиля блеснул огонек – Глеб включил фонарик и осматривал салон.

Сначала ничего не было слышно, но вскоре впереди и немного слева в кустах послышался какой-то шорох. Разведчики вскинули автоматы и приготовились дать отпор невидимому пока что врагу. Но внезапно в их сторону из кустов выскочил не немецкий дозор, а какое-то животное и со всех ног, ломая кустарник, помчалось вглубь лесочка.

— Пожар! Пожар! Горим! Женский крик разнесся по помещению. Звонкий, высокий. Запаха гари, правда, не было. Только дым стелился по полу, и этот дым был каким-то слишком уж... направленным, дым от пожара бы заполнял коридоры быстрее.

– Будем считать, что меня пригласили, - спокойно сказал Богданов. Он вошел, не поднимая рук, но так, чтобы их было видно. Плотно закрыл за собой дверь, медленно, чтобы не вызывать желания открыть стрельбу и совершать какие-либо действия.