Игумен монастыря на Синайский горе святой Иоанн написал эту книгу 15 веков назад для братии своего монастыря. Книга стала по сути инструкцией восхождения на Небо. За этот труд святой Иоанн остался в истории и в святцах с именем Лествичник.

Как же это невероятно трудно — оберегать любимых от своих чувств.

— Тише. Полегче. Ты же не хочешь меня убить? — От поцелуев не умирают. — Скажи это Шекспиру.

Ему надоел этот цирк, но… Как уйти, когда ты и директор, и главный клоун?

Они все хотят от меня чего-то. Требуют быть счастливой, но не позволяют ничего делать, потому что на все найдется какое-нибудь дурацкое «если» или «вдруг».

Все ошибаются, но и ошибки бывают разные. Какие-то можно исправить, а какие-то…

— Ну привет, маленькая Морева. От тебя, как всегда, одни проблемы. — Привет, большой Зимин. А ты, как всегда, примчался мне на помощь. — Это смысл моей жизни.

Внезапно в салоне ожила рация, и Михаил, казалось, запаниковал. Тем не менее, он так же машинально кивнул патрульному на посту и выехал из города. Казалось, что в одну секунду их поглотила ночь.

Девушкам так сильно не хотелось домой, что они готовы были поехать куда угодно, так как ничего хуже собственного мира они представить не могли.

Когда перед потерпевшей выстроились пять мужчин в форме, перед ее глазами все уже плыло. Это не она вглядывалась в лица — это они, как под микроскопом, изучали ее.

«Да черт возьми, опять поторопились!» — с раздражением пробормотал патологоанатом, обнаружив, что девушка на столе для вскрытия еще жива.

Впервые он утратил контроль над собой и над ситуацией, и это его испугало.

«А тебе не говорили, что слушать маму надо? Не говорили, что ночью шляться по улицам не надо и в чужие машины прыгать тоже не нужно? Мне, думаешь, хочется вас всех учить?..»

Герой перед лицом Судьбы — центральная тема героических песен. Обычно герой осведомлен о своей участи: либо он одарен способностью проникать в будущее, либо ему кто-то открыл его. Какова должна быть позиция человека, знающего наперед о грозящих ему бедах и конечной гибели? Вот проблема, на которую эддические песни предлагают однозначный и мужественный ответ.

Смелому лучше, чем трусу, придется в играх валькирий; лучше храбрец, чем разиня испуганный, что б ни случилось.

Дерево лучшее — ясень Иггдрасиль, лучший струг — Скидбладнир, лучший ас — Один, лучший конь — Слейпнир, лучший мост — Бильрёст, скальд лучший — Браги и ястреб — Хаброк, а Гарм — лучший пес.

Я просто люблю тебя. Без дурацкой приставки «платонически», без этих шуток про дружбу, без глупых студенческих соглашений… Что мы все вспоминаем тот договор, нельзя ведь воспринимать всерьез такую чепуху! Кажется, я любила тебя всегда, только не осознавала этого…

Тело само кружилось в такт мелодиям, душа пела от радости, а во рту уже ощущался сладковатый привкус пряников из грузовика, который, судя по всему, все-таки угораздило перевернуться на моей улице.

Любые отношения — всегда риск. Конечно, после пережитого мы станем осмотрительнее. Но это не значит, что нужно утратить веру в людей.

Новое безвозвратно сменяет старое — может быть, в мире цветов и так, а в нашей жизни все гораздо сложнее. Иногда приходится стряхивать с себя любовный дурман и смотреть в глаза реальности. Даже если это чревато разочарованиями и бессонной ночью на мокрой подушке.

Если сомневаешься, стоит ли доверять, остается только…доверять.

«Моя мечта — вернуть планете ее жизнь. Наконец вытащить из носа эту противную трубку и без страха и последствий глубоко вздохнуть», — сказал профессор на одном из собраний перед Советом Синтеза. — Я тоже мечтаю об этом, — тихо произнесла Зои и поправила трубку, закинутую на ухо.

— Он был другом моей бабушки много лет и постоянно бывал в Архиве. Я думаю он здесь искал что-то. Возможно, пытался понять, как избавить человечество от трубок. — Это и так всем известно. — Я рассуждаю, — нервно сказала Зои. — Мне продолжать? «Почему с парнями так сложно? Вот он милый и приносит пирожные. Но как только что-то идет не по его сценарию, он тут же становится противным и резким».

«Почему они убивали друг друга? Зачем? Сейчас мы только и делаем, что пытаемся выжить, а раньше... Люди прошлой эры были такими беспечными и глупыми, у них было всё, но им и этого казалось мало. А у нас даже кислорода нет, я уже не говорю про все остальные блага, которыми они владели. Почему так?»

Она сжалась, стараясь унять уже укоренившееся в ней чувство предательства. Рука потянулась к трубке, но она остановила себя. Пусть эта боль будет в ней, напоминает, что у нее никого нет и никому нельзя доверять. Так ей будет проще осуществить то, что она собиралась. «Рискнуть жизнью намного проще, когда знаешь, что никто не будет оплакивать тебя».

— Зои, послушай меня внимательно, — сказала тогда бабушка. — Все будут ломать голову, придумывая сложные комбинации и формулы для решения той или иной задачи. Но обычно ключ всегда прост и банален. Тот, кто откидывает в сторону гордыню, забывает про свои гениальные способности, самый первый находит ответ. Такие всегда побеждают. Ты, Зои, можешь побеждать.

«О святой фотосинтез, дай мне побольше кислорода. Убийство! Убийство профессора. Нет, как такое вообще могло произойти! Так, чтобы не просто смерть… К смерти, которая повсюду, мы привыкли еще с детства. Но намеренно отнять жизнь — это же совершенно другое. Да еще и в моем Архиве, где никогда ничего не происходит, где покоится история прошлых веков».

Подлинную власть нельзя подарить. Подлинную власть нельзя отобрать.

Кардан перехватывает мой взгляд, и я ничего не могу поделать - злобная ухмылка тянет вверх уголки рта. Его глаза вспыхивают, как уголья; ненависть, живое существо, дрожит и мерцают в воздухе между нами, словно воздух над черными скалами в жаркий летний день.

Но сейчас, наблюдая за происходящим, я понимаю, что за его дерзостью прячется страх. Никто не хочет, чтобы о его страхах знали другие, и многие скрывают их за громкими словами. Нет, мое отношение к нему не меняется к лучшему, но впервые он кажется настоящим. Не хорошим — настоящим.

— В книжках ничего приятного не бывает. А если и бывает, то дальше случается что-то плохое. Потому что иначе было бы скучно, и эти книжки никто бы не читал.

— Желание — странная вещь. Удовлетворенное, оно мутирует. Получив золотую нить, мы хотим иметь и золотую иголку.

– Счастье ведь не только в деньгах. – Ага, оно еще и в конфетах.

Счастье рядом со мной – на соседней улице. И если бы я осмелилась, то могла бы окликнуть и помахать рукой… Все самое волшебное может стать настоящим. И обязательно будет, нужно только дождаться.

Я взяла Олесю за руку. – Это не любовь. Впереди что-то настоящее. То, чего действительно стоит ждать. – Знаешь, что мне нравится в тебе? – спросила вдруг Олеся. – Ты умеешь слушать, не осуждая. А это редкое и очень важное качество в дружбе.

Как сложно рассказывать о себе человеку, который мне нравится.

Этим летом я многое сделала впервые: устроилась на работу, отправилась в круиз и безумно влюбилась.

Страх… Он сжимает глотку удавкой, забивает уши свинцовыми шариками! Как слушать чужой шепот, когда в твоем черепе орет сирена паники? Как довериться, когда каждый вдох может быть последним, а рядом — призраки этого места, продавшие ему душу на веки вечные, с их тараканами размером с дом и амбициями, пахнущими кровью?

Без любви не может существовать даже смерть, ведь как только о нас забудут, мы умрем.

Ведь в том, кажется, и заключался назидательный момент моего заключения. Осознание… Что любая жизнь важна и ценна по-своему. Что нет нужных и ненужных. Каждый заслуживал отведенного ему судьбой времени.

— Зло кроется в том, чтобы не ценить себя и ползать в ногах, стараясь угодить всем, кто хочет тобой воспользоваться и плюнуть в душу, — жестко усмехнулась перворожденная богиня. — Остальное — лишь попытки выжить в этом сумасшедшем мире.

Сила не в жилах и мышцах, — отрезал Герес, а его глаза сузились до щелочек. — Или в искрах магии. Сила — в осознании. Кто ты. Чего алчешь. И где твоя черта.

— Не нужно быть удобной, — покачала головой первородная богиня, накручивая на палец светлый локон. — Это первое правило хорошей и благородной леди. Как только перестанешь подстраиваться под других, совершенно неожиданно обнаружится, что и проблем-то особых нет.

Ана кивнула. Она сходит в приют, чтобы увидеть детей, принятых ею в блоке 24 и сумевших выжить. Закрывая глаза, она всегда видела грубую кирпичную печь, на которой рожали эти женщины, видела счастье и покой в глазах каждой, кто держал своих детей, и муку тех, у кого Вольф и Майер детей вырывали. В каждом таком татуированном младенце осталась частичка ее самой.