Нет более закономерной в мире вещи, чем совпадение.

Привязанность — высшее из зол. Хочешь сделать себе больно — полюби. Больше ничего не потребуется.

Жизнь преподала ей очень суровый и жестокий урок. Смерть — конечная станция, после которой исправить уже ничего нельзя.

Неужели в этой жизни хоть у кого-то может быть секрет, ради сохранения которого стоит убить другого человека? Её ответ – однозначно нет.

Это место — настоящая цитадель мести и самоуправства. Меня сегодня никто не осудит, если я убью тебя.

Я люблю тебя до одури, до боли в ребрах, до кровавой луны, до великой галактики. И буду любить, даже если ты не станешь моей.

Мотылёк в клетке – жалкое зрелище… Любовь коварна настолько, что заставляет нас самих возводить стены, самозабвенно ныряя в ослепительный свет обманчивой надежды.

История циклична, и это вынуждает опять расставлять декорации для новых войн.

Самозванец внутри порой кричит слишком громко.

Я вижу, что приятен и интересен вам, но все, что вы видите перед собой, ненастоящее.

Не стоит махать куском мяса перед голодным диким зверем, никогда не знаешь, когда тот решит показать зубы.

— Ты не можешь поступить неправильно со всеми, поэтому предпочитаешь сделать это с собой?

Мне ведь так мало нужно, море. Хотя, вероятно, больше, чем другим. Но у меня есть на это право. Именно поэтому всё моё неверное — верно. Пока я ищу — всё существует. Пока я иду — всё возможно.

Мы однотонно зашептали асфальтом, через какое-то время аппетитно захрустели галькой. Услышали море. Мне едва удавалось дышать тихо. Настолько, чтобы моё дыхание не сбивало этот безымянный оркестр.

И глаза — вороново крыло, самая длинная декабрьская ночь, отцовский утренний кофе. Обрыв, колодец, чернота, яма.

Говорят, у каждого чувства своё лицо — с неповторимыми морщинами, выражением глаз, изгибом рта. И вот сейчас, глядя на неё, я поняла вдруг, что так и есть: передо мной сидела чистокровная тоска, без примесей. Разве что щепотка жалости к себе, может. И гуща мыслей, забродивших на самом дне этого котла.

Что до отца, наше взаимодействие сводилось к общему быту, его флегматичному интересу, скоро ли он понянчит внуков, и рассказам о том, как он мечтал о наследнике (наследовать что?), но богам было угодно иначе.

Это так странно, но так удивительно. В бесконечной Вселенной, где над тобой миллиарды звезд и галактик, а может — даже миров, все они перестают иметь значение, когда находишь свою звезду.

Время, как песок. Но иногда и песок бывает золотым.

Письма — это шепот. Нежный и трепетный, когда не хочется рассказывать что-то всему миру, нет, хочется осторожно произнести со звуком не более громким, чем дыхание, то, что заставляет быстрее биться сердце.

В жизни человека действительно всегда стоит выбор между двумя одинаково правильными решениями: смиренно принять то, что есть, и бороться за то, что дорого. Самое главное — отличить, когда нужно делать одно, а когда — другое.

Всем нам нужен кто-то, кто, глядя на нас со стороны, захочет защитить от всех невзгод. Люди, вопреки распространенному мнению, не влюбляются в картинку или идеальную внешность. Порой достаточно искренней улыбки и горящей внутри веры. Веры в то, что на вопрос «Зачем?» рано или поздно найдется ответ. И он будет очень коротким. «Потому что ты этого заслуживаешь».

К девятнадцати годам он осознал еще одну истину, которая делает жизнь проще, понятнее и теплее. Семья никогда не ограничивается лишь кровным родством.

– Да вот, маньяка поймали. Я поднимаю голову. Сашка жмурится, потом несколько раз моргает и героически сдерживает очередной зевок. – И кто это? – Я, б…, – нетерпеливо бросает Кожемякин. – Давай живей, надо собак срочно домой завезти. С этими словами он отключается, оставляя нас недоумённо таращиться друг на друга.

– Мы тут с Семёном посовещались, – заявляет он, – и решили, что, если твой жених заявит самоотвод, мы свистнем ОМОН, набьём ему морду и притащим в ЗАГС в наручниках. Я представляю эту эпическую картину – Сашка в камуфляже и наручниках, я в джинсах, потому что платье до сих пор не выбрала, и с драконом вместо букета, – и временно теряю дар речи.

– Он всё ещё не добился своей цели и будет убивать дальше. Хорошо, если только драконов. Слово «он» интонацией выделено так, что я ощущаю неприятный резонанс под рёбрами, а в голове появляется некая смутная мысль, в которую очень не хочется верить. – Это вы тоже даром «прямо чувствуете»? – спрашиваю я по возможности скептически. – Это я головой думаю, – усмехается она.

Я дёргаюсь, Влад шёпотом матерится, а когда Ундина делает шаг к нам, мы синхронно отшатываемся. – Саламандра выбрала тебя! Найди! Убийца – человек! Ты – человек! Должна! Она резко разворачивается и жестом указывает куда-то вверх по течению. – Там! Убивает! Сбрасывает в реку! Забирает камни! Не даёт вернуться! Убийца! Найди!

– Задолбались, – признаётся он. – Игорю замену до сих пор не нашли. Да ещё у наших добрых граждан не то весеннее обострение, не то не знаю, что, к каждой дохлой кошке вызывают. Мол, а вдруг страшный черномагический ритуал, страх и ужас же. – Дракон, молодой человек, не каждая дохлая кошка! – внезапно встревает Зверев. – Это овеществлённая магия!

– Фигассе, – Влад присаживается на корточки и с любопытством осматривает завитое штопором сверло, выгнутые стальные рамы и распустившиеся бутончиками головки болтов. – Это ж насколько не из того места должны быть руки? – Некроманты, – вздыхаю я. – Как ломать – так запросто, а как починить – так сразу «не наша специальность, оно и до нас было неживое».

Дверь машины резко открылась, и здоровенные мужчины в черном вытащили окровавленного человека. Судя по всему, он был без сознания. Его швырнули на холодную мокрую землю, словно ненужную вещь.

Мужчина стоял у перил и оглядывался, пони мая, что ему больше некуда деваться. Парковка где-то далеко внизу, а перед ним стояла группа людей в черных костюмах, все больше и больше окружая его. Одна нога мужчины уже свисала с крыши.

Чжонхи не издала ни звука, но ей безумно хотелось закричать. Ее, как одержимую, потянуло к коробке. По телу пробежали мурашки, но Чжонхи все же решительно открыла ее. 173, снова. Такая же записка, как и в прошлый раз.

Чхве Доик и Мин Чжонхи. Эти двое пока еще не знают друг друга. Потому что красная коробка пока что не дала им возможности встретиться лицом к лицу. Некоторое время спустя Доик обнаружит записку с надписью в руках человека, который упал с крыши, а Чжонхи вернется домой, ничего не подозревая.

Обычное начало дня внезапно превратилось в сцену из фильма ужасов. Кто-то стоял, прикрыв ладонями рот от шока, кто-то просто разглядывал тела, а кто-то начал снимать место происшествия.

Когда мужчина обнаружил коробку у себя на пороге, он подумал, что это обычная доставка. Если бы он тогда не открыл ее… Возможно, ничего этого бы и не произошло. Хотя нет. Это невероятно наивная мысль. Вы ведь не можете остановить рассвет и закат? Простой человек абсолютно ничего не может сделать перед лицом огромной, неизведанной силы.

— Кто ты? — хрипло спрашивает он. Кто я? Странный вопрос от подобного чудовища. — Твоя смерть, — с безумной улыбкой сообщаю я.

— Твое будущее выйдет таким, каким ты сама его создашь. Если останешься со мной, я на каждом шагу буду помогать тебе бороться за осуществление всех твоих мечтаний. Если решишь, что твоя судьба — кто-то другой, я, несмотря на боль, отойду в сторону.

— Даже вампиры, читающие будущее по чьей-то крови, всегда говорят, что в любом случае каждый сам делает выбор в зависимости от того, что творится у него на сердце.

В этом темном мире бесконечной ночи мы имеем право на сладкие запретные мечты.

— И что мне с тобой делать? — Любить меня вечно? — сами собой двигаются мои губы. — Осторожнее с желаниями. Я ведь могу и согласиться.

— Ты — воплощение муки и соблазна, сила и могущество, проклятие и спасение, запертые в женском теле, которое следовало бы запретить.

Я всегда знал, что она рядом, верит в меня больше, чем кто-либо другой, и любит меня так сильно, что готова кинуться следом за мной в самую глубокую бездну.

— Мне тоже говорили, что я не достоин любви. Но она так не считала. Я думал, это такая дикость, тем более из уст светлой. Черт, когда она сказала, что любит меня, внутри перевернулось абсолютно все. Полюбить меня, не видя? Не обращая внимания на то, за что меня возносили в моем мире? Я даже не осознавал, что сам люблю ее.

Но через какое-то время я с ужасом поняла, что и сама готова убить. Если кто-то будет угрожать жизни тех, кого я люблю, я вспорю ему глотку. Искупаюсь в крови и даже глазом не моргну.

— Я люблю тебя, слышишь? Люблю, потому что знаю, какой ты настоящий, и никогда не смирюсь с тем, что тебя пытаются изменить. Я с тобой и готова бороться.

Любви действительно было мало для того, чтобы все преодолеть, но у нас было то, что помогало ей становиться крепче: надежда, вера в нас и в наши силы и желание обрести общее счастье.

Нет его и меня. Нет этой четкой границы между светом и тьмой. Мы ее размыли. И то, что сделает он, будет и на моих руках.

— Я проверил и выяснил, что ровно здесь проходит граница между парком людей и отводящими взгляд заклинаниями Академии. И здесь везде следы теней. Печати уже восстанавливают. Тела забирать? — Да. Что думаешь? — обращается Николай к Кириллу. — Чертовщина какая-то. Вскрытые печати, похищенные студенты. И сейчас будто кто-то это сделал нарочно.

— В этом мире всё можно разрушить и разбить на осколки. Любую силу, любое чувство можно снести до основания и обнажить до скелета. А потом раскрошить и его. И маги — не исключение, — в его словах звучит печаль, и в ней чудится что-то настолько личное, что по коже бегут мурашки.

— Иногда они приходят тьмой. Звучат голосами. Уводят за собой. Проникают в вас. И сопротивляться почти невозможно. Тьма не позволяет сосредоточиться. Держит, тянет назад, в своё хищное нутро. Нечто втягивает воздух прямо рядом с Кристиной, обдаёт ледяным дыханием. — Призывайте бури, ветер, водопады, заставляйте катиться камни. Потому что если они вас схватят, то отравят и выпьют.