Они отбивались больше суток от неприятеля, который превосходил их численностью раз в пятьдесят, а может, и больше. Один против пятидесяти – печальная арифметика. И тем не менее, десять бойцов спецназа КГБ оборонялись больше суток. Впрочем, уже не десять, а восемь, потому что двое – Егоров и Цинкер были мертвы.

Их окружили плотным кольцом. Окруживших было так много, что Лютаев невольно присвистнул. Действительно, справиться с таким количеством неприятеля, вступив с ним в рукопашную схватку, было делом немыслимым.

Крупа быстро опомнился, но момент был упущен. Посмотрев на то место, где стоял Шубин, он не увидел его. Тогда он попытался отскочить в сторону, чтобы уйти со света, но тут раздался выстрел. Крупа упал. Ангелика вскрикнула и прижалась к закрытой двери, лихорадочно нашаривая ручку.

Ключ оказался слишком мал и не подошел к замочной скважине в ящике стола. Шубин с досады выругался. Он замер, прислушиваясь не столько к тишине в доме и даже не к звукам далекой канонады, сколько к своему внутреннему голосу. И тот выдал ему подсказку.

Налет на этот раз закончился, как ни странно, очень быстро, но полной тишины не наступило. Глеб отчетливо слышал, как стреляла артиллерия, разрывались снаряды, пущенные танками, слышалась практически не прекращающаяся автоматная и пулеметная стрельба. Наступление на город шло полным ходом.

Глеб сдвинул крышку и заглянул внутрь. Сработано было мастерски. То, что в гробу двойное дно, видно не было. Разве только высота самого гроба, которая была непропорциональна внутренней вместимости, да несколько небольших отверстий в нижней части могли навести на мысль о тайнике внутри изделия.

Глеб вернулся из разведки только под утро. Его и двух других разведчиков, которые ходили с ним добывать языка, уже и ждать перестали. Потому что – вышли все мыслимые сроки, исходя из которых, разведчики возвращаются с задания. Но Глеб вернулся вопреки срокам.

Отвлеченные КВ, немцы были шокированы появлением еще одного танка, который выскочив словно из-под земли, понесся вдоль окраинной улицы, стреляя во все, во что успевал достать при такой большой скорости и сминая гусеницами все на своем пути.

В ответ человек в дверном проеме еще три раза выстрелил из пистолета. Но уже не в воздух, а поверх голов начальника аэродрома и остальных людей, стоявших с ним рядом. Люди шарахнулись в стороны, кто-то в испуге упал на землю.

И тут произошло то, чего никто не ожидал, за исключением, пожалуй, Эжена. Вдруг раздался едва слышный хлопок, в комнате запахло сгоревшим порохом, Кольт резко и судорожно дернулся, повернулся и с удивлением взглянул на Эжена. В руке у того был пистолет с глушителем.

Спектакль, устроенный спецназовцами, выглядел настолько естественно, что к ним вскоре подошел милиционер и суровым голосом велел прекратить безобразие и убираться. – Сейчас уберемся! – весело ответил милиционеру Богданов. – Вот только прикончим эту бутылку, и все! Все, командир, все!

Шпионский псевдоним этого человека был Дауд. Несколько лет назад он был заслан в Армавир из одной западной страны. Притом не один, а вместе с тремя такими же, как он. Все это были люди подготовленные, специально обученные. Иначе говоря, профессионалы.

Он нажал еще одну малозаметную кнопочку, и из-за зеркала заднего вида, приделанного вверху салона, бесшумно возникла какая-то штука с маленьким стеклянным глазком. – Что это? – спросил Марсель. – Портативная видеокамера, – пояснил Эжен. – Очень удобная вещь!

– Что ж, поиграем, если такое дело. – Глаза Эжена азартно заблестели. – Парни из КГБ неплохие игроки. А хороших игроков и побеждать приятно.

Канунников выстрелил первым, и солдат, пытавшийся завести мотоцикл, свалился на бок, как подкошенный. Второй успел только выдернуть руки из рукавов шинели и схватиться за автомат. Седов свалил его следующим выстрелом.

Лещенко вдруг поднялся в полный рост из-за покосившегося забора, вскинул автомат и дал длинную очередь по окну. И тут же из оконного проема беспомощно свесились руки, на снег упал немецкий автомат. Четвертый полицай, видимо, главный, повис в окне, одетый в нательную рубаху, на которой быстро проступала кровь.

Короткая очередь в грудь, и полицай повалился, как сноп. Сашка даже успел увидеть его расширенные от ужаса глаза. Канунников действовал, как разжимающаяся сжатая пружина. Второй, под навесом, сразу испуганно повернулся, сжав топор в руках. Сашка тут же от пояса, не целясь, свалил врага второй очередью и бросился в дом. Только быстрее, пока никто не очухался!

Хлестко ударил винтовочный выстрел, стегнув по кустам и елям. Какая-то птица сорвалась с ветки и в страхе улетела в глубь леса. Женщины опешили, а потом шарахнулись в сторону от телеги. Полицай, так и не сумев освободить ремень, ткнулся лбом в сено и замер.

Не успел полицай толком испугаться, как Сашка рванул его к себе за ремень, перепоясывающий шинель, тут же повалил на снег и, зажав рукой Митяю рот, тут же ударил его трофейным штыком в грудь. Лезвие с трудом пробило сукно ткани, но лейтенант, не задумываясь, навалился на врага всем телом, вгоняя сталь еще глубже, в самое сердце.

Мысли постепенно улетучивались из головы по мере того, как приближался немецкий бронетранспортер. Холодок пробегал по спине: вот сейчас начнет работать оттуда пулемет, и ни за каким деревом не спрячешься. Гранату бы сейчас, но гранат не было.

И вдруг выстрел - и рядом с головой поднялся фонтан. Бац - второй! Плеснуло у плеча. Бац - третий! У ноги. Мелькнула отчаянная мысль нырнуть. Но это конец: на глубине течение было еще сильнее, его немедленно засосет в водоворот. Колька пытался не паниковать, греб упорно, отчаянно, но сносило еще сильнее.

Колька жаждал крови рыжего, Швах – Колькиной. Орудовал быстро, удары острые, подлые, четкие – ребра, пах, подбородок. Колька отражал, ловил, увертывался, но уже пропустил один, второй, и из рассеченной брови полило, закрывая глаз.

Пельмень привычно ушел с линии атаки – мелкий на разгоне пролетел мимо, открыв путь к защищаемой зазнобе. Опомнился, ринулся снова – Андрей снова увернулся и снова ухватил дурачка за поросячью мордочку. Тот заорал, размахивая своим дурацким ножиком, пытался пинаться.

Яшкина пятерня, потом вторая, сама его глупая голова появилась. Андрюха ухватил его под микитки, помог взобраться, потащил подальше от края, а тот лишь хрипел, хватался руками и сучил ногами. Вывеска у него была попорчена капитально, из носа кровило, один глаз смотрел в сторону, второй заплыл до полной невидимости.

Мертвецы остались на снегу, а Александр, стуча зубами, переоделся - и лишь потом понял, что палят уже по нему, что вокруг на снегу места живого не осталось, все взлетали фонтаны снега – а ему хоть бы хны. Он, блаженно отходя в тепле, ощущал себя на небесах, где ни болезни, ни печали.

Ослепший мехвод сквернословил, плюясь, командир орал: «Назад! назад!», скрежетала коробка. Танк пытался дать задний ход, но гусеницы буксовали на нарастающей ледяной каше. Заливало машину - и вода с облегчением тотчас останавливалась и замирала.

Некстати вспомнилась странная смерть Шатровой. Встреча в кафе на набережной с неопознанным персонажем, причем говорил, в основном, персонаж, а Анна Владимировна слушала. Вышла из кафе сама не своя, потухшая, какая-то «роботизированная». Наутро влила в себя убойную дозу уксусной эссенции – на что никакой уважающий себя самоубийца не пойдет…

Этот тип тоже умел втираться в доверие. В голове уже шуршало от выпитого. Откуда ни возьмись, появились триста рублей в почтовом конверте. За что? Да ни за что, сочувствия ради. Есть еще двести, если товарищ выслушает. Ведь это хорошая сделка – получить деньжат только за то, чтобы послушать? Подумав, Константин согласился, выслушал.

Оперативники в Ленинграде догнали пресловутый троллейбус. Опросили, кого успели. Вроде кто-то похожий вышел пару остановок назад. Район прочесывали, показывали фотографии предполагаемого преступника. Кто-то видел, как человек с похожей внешностью поймал частника. Номера машины, конечно, не запомнили.

Мелькнула мысль: недавно где-то видел эту машину. Распахнулись двери, одновременно выпрыгнули двое – поджарые, в темном, на лицах маски – а ля Фантомас. У обоих стволы. Все произошло мгновенно, Павел не успел даже вздрогнуть. - На месте, не шевелиться! – гаркнул субъект в маске на чисто русском. - Кто пошевелится, стреляем!

Ильинский был бледен, как мертвец, но вел себя с достоинством. Офицеры усадили его на заднее сиденье, Павел осматривался. Ильинского наверняка вели. Вряд ли эти люди проспали или забыли. Они где-то рядом, кусают локти, но не могут пойти против группы вооруженных сотрудников КГБ.

К сожалению, черного выхода в заведении не было. Вернее, был, но не для всех. А бегать и выпрашивать ключ было неудобно. Мария покинула дамскую комнату черед пять минут – уже без очков и парика.

Весь пол в коридоре был залит водой, по ней плавали какие-то бумажки. Лена поспешно выловила свою сумку. Фунт наклонился и что-то поднял: - Это, кажется, тоже твое… У него в руках была записная книжка в черном переплете. Та самая книжка, которую Лена нашла в старом пианино. Книжка раскрылась, Фунт заглянул в нее. - Ух ты, - проговорил он с интересом. – Тут у тебя какой-то необычный шифр…

Но самое главное – в кладовке не было кота! Если насчет кухонной утвари тетя Маша могла ошибиться, то кота Лена видела своими собственными глазами. Он только что вошел в эту кладовку, победно подняв хвост – и бесследно исчез…

Она пошла в указанном направлении, думая, что завещание неизвестного Согурского принесло ей одни пустые хлопоты. Завещанный ей дом расположен в настоящей дыре, куда не ходит ни один автобус, и даже не в самой этой деревне, а на отшибе, где никто не живет… А она сдуру подписала бумагу, что не станет этот дом продавать… С другой стороны, что ей оставалось?

Луч не задержался в пудренице – он вырвался оттуда, причем стал гораздо ярче, гораздо сильнее, гораздо материальнее, он словно действительно превратился в золотое копье… И острие этого копья ударилось в темную доску иконы. И эта доска на долю секунды вспыхнула ослепительным оранжевым светом… И тут же погасла. На стене больше не было иконы. Вообще ничего не было.

Лена с ужасающей ясностью поняла, что этот лес – самое последнее, что она увидит в своей жизни. И эта вонь от немытого мужского тела – последнее, что она ощутит. Потому что очень скоро они сбросят ее тело в омут, и ее никогда не найдут. А если найдут, то не опознают – некому опознавать.

В это мгновение поезд резко дернулся и тронулся, и, поскольку я сидела по ходу движения, я не удержалась и съехала со своей полки. Да-да, прямиком к нему в объятия… Он успел меня подхватить и весело расхохотался: — Татьяна, мы еще и от платформы не отъехали, а вы уже пристаете!

Вдруг дверь одной из гримерок резко открылась, и в темноте перед нами предстала чья-то сгорбленная фигура. От неожиданности я подпрыгнула, но тут же взяла себя в руки, потому что фигура мрачно сообщила голосом Валеры: — Нет, это не мы! Но когда узнаем, кто это сделал, то жестоко покараем!

— Ух, призраки эти! Я пытаюсь вспомнить, встречал ли я вообще людей, которые верят в подобную фигню, и так и не припомнил! Какие привидения? Какое прошлое? Хотя, конечно, это было бы просто замечательно — в отчете для страховой написать, что трос перерезал замученный здесь два столетия назад пленник, так что пусть судятся с его потомками!

Да-а-а, тут было над чем подумать. Очередная зацепка дала осечку. Позавчера мы уже успели первый раз наведаться в больницу к Светлане, где она уже лежала вторые сутки после того, как рухнула с потолка сцены…

В этой поездке в Петербург мне явно везло на красавчиков, правда, теперь мне было не до этого. А жаль! Один из пришедших был высок, плечист и улыбнулся мне так, как будто бы он был не полицейским, приехавшим по вызову, а молодым человеком, который пришел на долгожданное свидание.

— В свете солнца видны пылинки. Мне это не нравится.

— Такое бывает. Когда люди сюда приезжают, их всегда с непривычки в сон клонит. Воздух тут очень чистый. Кислорода много, — Лиза, продолжая говорить, подхватила сумки и повела Таню за собой вдоль шоссе. — Деревья всюду.

— А это что за место? Лиза неопределенно взмахнула рукой. — Ну, по местным суевериям там у нас возится всякая нечисть. Туда редко кто ходит, а если и ходят, то только с оружием. Народ в глубинке, он обычно во всякую нечисть верит больше, чем в свое светлое будущее.

А если уж кто-то так заморочится, чтобы предложить Тане работу, то значит и платить будет много, а тогда уже и сама Иванова отпуск отложит. Ведь лучше хорошего отпуска может быть только огромный гонорар.

Новый день — новые возможности. Так сказал бы кто-нибудь другой, но Таня сейчас бурчала себе под нос совершенно иное: — Новый вечер — новое желание скорее лечь спать.

Пиджак сняла и аккуратно сложила, оставшись в простой белой футболке. Всё. Теперь — образ «путницы», никакого глянца, только реализм и лёгкая пыль казахстанской правды.

Мельников всё так же сдержанно смотрел на меня. В душе царапались кошки, словно я была когтеточка.

А я всё ещё сижу в автобусе с женщиной, одетой как флуоресцентный попугай, и понимаю: иногда самую важную информацию приносит тот, кого труднее всего слушать.