Максим оценил его действия как новый вызов и, разгоряченный ломавшим его сознание выкриком наставника о необходимости добивать на войне противника, снова атаковал Гюнтера. Очередной его выпад с отчаянной работой кулаками по цели сделал свое дело. Курсант, находившийся в общем строю под номером двенадцать, опять рухнул на землю.

Мастером мальчишеских драк Максим никогда в своей жизни не слыл. Но если ему приходилось сходиться на кулаках с кем-либо в детском доме или на улице с городскими ребятами, то дрался он всегда отчаянно и до самого конца. Его храбрость почти всегда помогала ему одерживать победы над соперниками.

Колька, пытаясь поймать падающую голову, неловко повернулся вокруг своей оси и осел на пол. Мозги остались ясными, зрение тоже, ничего не двоилось в глазах, соображал Колька, как и раньше, но не мог пошевелить и пальцем.

Паша извлек из кармана перчатки, скинул тряпку, ухватив труп за волосы, поднял голову, опустил веки, осмотрел. Глубокие царапины успели подсохнуть, но все равно выглядели свежими. Паша сдернул с гвоздя полотенце, зажал им горло бутылки, опрокинул дном кверху, раз, другой. Тщательно протер проспиртованной тканью каждую царапину…

Вот тут Тархов и вылетел из сторожки, и получилась глупая драка. Тархов был старше, сильнее, Яшка – злее и ловчее. Битва выходила страшная и нешуточная: в пыли дороги клубился шар-колесо из рук, ног, голов, вылетали из этого месива жуткие слова и кровавые сопли.

Внезапно Колька увидел, что старик вообще остановился, встал столбом, уронил свою поклажу – пальто и портфель, выставил руки, потом заболтал ими, как бы что-то отталкивая. И вдруг без крика, без звука упал прямо на дорогу.

Шор машинально осмотрела, проверила подмышки, пошарила на затылке – следов укусов нет. Есть еще пах, но лезть туда времени нет. Гулой скоро умрет. По-человечески сказала бы: не трогайте, пусть уж дома. Но она распорядилась: - В машину. В центральный госпиталь, здесь не откачаем.

Сердце главврачебное упало, закатилось в самый беспросветный угол. Под врачебной ложечкой засосало от ужасного предчувствия: неведомые твари приезжали на взрослых, и впивались в детей. Взрослых больных было немного, а маленькие шли чередой.

Лев вышел из дома Гузенко к фонтану, чтобы подышать воздухом. Театральность преступления заставляла его думать, что он стал пленником декораций к хоррору, срежиссированному убийцей.

Трупы казались ему интереснее живых людей и, похоже, платили за такую привязанность откровенностью. Если истерзанное тело могло что-то сообщить о последних часах своей иногда отнюдь не мучительной жизни, оно открывало свои тайны Санину как другу, врачу или священнику на последней исповеди.

– Вскоре здесь будет работать команда экспертов, – уверенно продолжал Гуров. – Нужно будет дать показания. А пока – я уверен, вы согласитесь со мной, – мы должны думать о сохранности улик. – Он посмотрел на рыдающих на плече друг у друга огнеметчиц. – И рассудка.

В пустоте широкого черного экрана, как жук в пролитой смоле, с высунутым языком застыл, раскинув руки, продюсер. Кто-то примотал его запястья к экрану скотчем. У его ног в дорогих ботинках лежала коробка из-под кинопленки.

Лев серьезно кивнул. Многие женщины, чьи фото он видел в делах об убийствах на почве ревности, жестоких, иногда групповых изнасилованиях, были именно такими, как Оля Мещерская. Прекрасными. Тонкими. Разочарованными в жизни и безмерно любившими ее одновременно.

Оставшись в одиночестве, Гуров подумал, что уже не первое упоминание змей за последние сутки сулило ему беду. Словно нечто таинственное, хищное и опасное подползло и сворачивается кольцами вокруг.

— Подумай над словом, которое могло бы описать твои чувства ко мне. Хотя бы одно слово, детка. Я чувствую его горячее дыхание на своей шее. Крепко сжатую руку на моем горле. Его голос звучит низко и грубо, и все это заводит меня так сильно, будто мне в организм встроили ключ зажигания. Закрываю глаза и пытаюсь найти подходящее слово для чувства, которое испытываю рядом с ним. — Опьянение.

Сердце, которое мучается таким желанием, нельзя спасти.

— Я гораздо старше тебя, на что ты постоянно указываешь. Я исходил больше дорог, в основном темных. И усвоил, что как бы хорошо, по собственному мнению, ты себя ни знал, всегда остается место для сюрприза. Ты не можешь контролировать, что тобой движет. Единственное, что ты можешь контролировать, — это выбор, поддаваться этому или нет.

— Ты такая тихая, что я нервничаю. Что там происходит у тебя в голове? — Твои похороны.

В жизни, полной неискупимых грехов, самое худшее — оказаться в постели с врагом.

Вчера в музее Косуло настоял убрать фотографию группы немцев, — докладывал Илья. — Осветитель говорит, что из моральных соображений, но мне кажется странным... Неожиданно к группе, немного скованно и озираясь по сторонам, подошла Оксана Ивановна Мельник. На ней было тёмное пальто, волосы аккуратно убраны под берет.

Тихий район располагался на высоком холме, откуда открывался вид на красные черепичные крыши старого города, проступающие сквозь утренний туман. Голые ветки деревьев чернели на фоне серого неба, и где-то вверху раздавался резкий крик ворон. Илья остановился на мгновение, чтобы перевести дух после подъема, и полюбоваться открывающейся панорамой.

Первый час ночи. В баре гостиницы "Буковина" свет горел лишь над одним столиком, где сидели Максим Туманский, Илья Воронов и Валентина Грайва. Бармен давно уснул за стойкой, положив голову на сложенные руки. На столе стояли пустые чашки из-под кофе, пепельница с окурками и блокноты с записями.

Но самое интересное — упоминание о фотографии в школьном музее. Завтра обязательно нужно будет съездить в школу и внимательно осмотреть экспозицию. И поговорить с теми школьниками, кто видел поведение ветеранов во время экскурсии.

К семи вечера дождь наконец прекратился, и в окнах гостиницы "Буковина" зажегся теплый свет. В холле собралась группа ветеранов, вернувшихся с экскурсии в Олесский замок. Пожилые люди оживленно обсуждали увиденное, делились впечатлениями, но в их голосах слышалась усталость. Илья Воронов расположился в углу холла, наблюдая за группой.

Максим Туманский стоял у окна своего номера на четвертом этаже, держа в зубах не прикуренную сигарету. За стеклом моросил мелкий осенний дождь, превращая львовские улочки в акварельную картину с размытыми контурами. Серые капли стекали по окну, искажая вид на противоположную сторону улицы, где виднелось здание с табличкой "Музей природоведения".

Ох, это отдельная песня. Сашка красавчик был, язык подвешен. В каждом селе — «невеста». Всем врал с три короба, что в Москву регулярно мотается, с актрисами лично знаком. К себе в кинобудку приглашал, разрешал бесплатно кино смотреть через проекционное окошко, ну и заодно… Это я понятно объясняю?

Тело аккуратно уложили в кузов на брезент. Дождь не унимался. Мост скрипел под натиском воды. Фары грузовика с горем пополам освещали дорогу. Под колесами чавкало, машину вело из стороны в сторону, кабина подпрыгивала на рытвинах. Водитель подался вперед, едва не касаясь лбом стекла, крепко сжимал руль, боясь, что машина вырвется.

Двор подметён, по утоптанной дорожке в сад пробежала кошка, мелькнула и пропала. Андреев наклонился к замку, попытался вставить в гнездо ключ. На связке болталась кожаная косичка — аккуратная, ровная, с вплетённой в неё золотой ниткой и с маленьким узелком в конце.

Привёз я с базы очень дефицитный фильм - «Бриллиантовую руку». Клубы просто ломились. Дети на яблонях сидели, через окна смотрели. По графику ему три вечера крутить: Заречье, Ухово, Курманово. В Курманово уже афиши развесили, народ готовится к вечеру, наряжается. И вот уже ближе к началу сеанса до меня слух: кино в Курманово отменили.

Кратко по ходу, — сказал он. — Первой обнаружила тело девушка, Любовь Андреева. Утром провожала отца на самолёт. Обратно пошла окружной через пшеничное поле. На обочине и увидела. Прибежала ко мне. Я сразу позвонил в райотдел, вызвал следственно-оперативную и скорую. Из райотдела прислали оперативника. Мы вместе с ним осматривали место.

Любка остановилась, прислушалась. Тишина, только колосья шевелятся. Где-то совсем рядом должна быть дорога к мосту. Шаг, ещё шаг. По правую руку что-то лежит, темнеет. Она раздвинула колоски, затаила дыхание. На земле телогрейка. Человеческая рука, ладонь вверх. Дальше голова, волосы слиплись, что-то черное и вязкое, как смола, лицо в сторону, глаза полуоткрыты.

- Не «бомба-барабан», и уж точно не «тумба-барабан»! Я же тебе ясно сказал – тамга барнабин! Запомни уже! Больше повторять не буду, хватит с тебя!

- Да вы его подождите, - снова заговорил лупоглазый. – Я вас пока кофе угощу, расскажу о своей бурной молодости… вы думаете, я всегда был такой? – он сделал выразительный жест руками. – Нет, когда-то я был целым подполковником, и вдобавок кандидатом этих… химико-физических наук и капитаном команды по водному поло… - Ага, и ростом был на голову выше! Или даже на две головы!

Часы были красивые и необычные. Явно очень дорогие, скорее всего, золотые. Впрочем, самым необычным были не сами часы, а браслет, на котором они держались. Браслет был тоже золотой, в форме змейки, любовно обвивающей тонкое запястье.

Лёля вздрогнула, взглянула на руку… Болел тот палец, на который она надела кольцо-змейку. Впрочем, боль уже прошла, но синие глаза змейки странно светились, словно серебряная змейка на что-то пристально смотрела. Лёля проследила за этим взглядом… И похолодела.

Лёля утратила собственную волю, собственную индивидуальность. Она стала послушной, бессловесной игрушкой в руках темноглазого бородатого незнакомца… она не принадлежала самой себе, не могла по своей воле ни говорить, ни двигаться.

Маламут ударил неожиданно. И очень быстро. Макс успел среагировать, но лишь слегка отвел голову. Маламут бил мощно, на убой, но Макс сумел ослабить удар. В нокаут не отправился, но в глазах заискрило. На ногах он устоял, даже привел себя в готовность ударить в ответ. Но не ударил.

Макс вспомнил, как отдал Регину на откуп спецназовцам и дежурной части районного ОВД. Не приехал за ней, хотя мог. Но сейчас он искупил свою вину перед ней. И подозрения с нее снял, и домой сейчас отвезет. А там уж будет видно, что делать дальше. Регина так соблазнительна, а часик-другой из плотного графика работы Макс вполне мог выделить…

— Стоять! Мужчина оглянулся, но к Воронову не развернулся. Из положения спиной к нему и ударил. Ногой. Из-под себя. Удар опасный из-за своей убойной силы. Только вот Макс был начеку. Ушел от удара, одной рукой поймал ногу, другой вцепился в корпус противника. Одно мощное движение, и Лева уже лежит на животе.

— Из милиции! — предупредил Макс. Но Фрол не внял, попытался схватить незваного гостя за шкирку. Макс поднырнул под руку, обхватил противника за мощный торс. Оторвал от пола, придал ему положение, близкое к вертикальному и выпустил из захвата. В падении Фрол сгруппировался, упал на руки, но легкость, с которой Макс уронил его, заставила парня задуматься.

Убийство — это все, конец фильма, а после ограбления можно жить дальше. Но если покойник, как правило, остается лежать на месте, то ограбленный может уйти. Небезызвестный Тим Румянов ушел. Получил по голове, остался без денег, сел в машину, но до дома так и не доехал – потерял сознание, врезался в столб…

Макс ударил мужчину в подбородок, удар точный, выверенный, не очень опасный, хотя Кобрин вырубился мгновенно. А вот его напарника Макс бил со всей силы. Мужчина набросился на него сзади, попытался сгрести в свои медвежьи объятия, но получил локтем в солнечное сплетение. Сознания не потерял, но боль скрутила его в бараний рог, и он упал на землю.

Никитин шел по ночной Москве, пошатываясь и опираясь на трость. Водка ударила в голову сильнее, чем он ожидал. Улицы были пустынны, только изредка проезжали поздние трамваи, бросая желтые полосы света на мокрый асфальт. Что он, собственно, сегодня выяснил? Что Орлов нервничает, а Кочкин слишком спокоен? Это не доказательства.

«Или Кочкин? Та еще темная лошадка. Что я о нем знаю? И надо же, как все складно получилось. У обоих вроде как алиби! Оба ранены! Правда, раны пустяковые, но все же! Зачем бандиты стреляли в своего информатора, рискуя завалить его первым выстрелом?

Он медленно вышел на улицу и закурил. Нужно было извиниться перед Варварой, объяснить свой поступок. Но не сейчас – пусть она успокоится. В своем кабинете он долго не мог заснуть. Мысли путались – то о деле, то о Варваре. Он вспоминал ее удивленные глаза, ее губы, ее смущение.

Когда Варвара ушла, следователь еще долго сидел, обдумывая услышанное. Связь между жертвами не подтвердилась, но и отрицать было нельзя, что они знали друг друга и вели совместные дела. Но главной зацепкой стала информация об Элеоноре Дубининой.

Осмотр квартиры занял еще час. Никитин методично обследовал каждую комнату, делая заметки в блокноте. Картина постепенно прояснялась. Убийцы проникли в квартиру через балкон – защелка на балконной двери была аккуратно взломана. Значит, воспользовались пожарной лестницей. Убийство совершили хладнокровно, без лишних эмоций.

Никитин осмотрел помещение более внимательно. Как и в предыдущих случаях, преступники действовали быстро и целенаправленно. Они точно знали, где находится их жертва и как проникнуть в жилище незамеченными. Это говорило о том, что у них была полная информация о жертвах.

И тогда я осознала, что самое страш- ное в ощущении бессилия: когда удаётся эмоционально восстановиться и начинаешь вспоминать тот период, сам не можешь понять, как это с тобой произошло.

Неужели человек может измениться из-за того, что на кухне появилась всего одна тарелка? Чонмин не могла объяснить слова- ми, с чем связаны перемены, которые начали происходить с ней с начала лета. Наконец она прекратила перекатывать во рту слово «пере- мены» и решила просто позволить жизни с ней случаться.