Не успел полицай толком испугаться, как Сашка рванул его к себе за ремень, перепоясывающий шинель, тут же повалил на снег и, зажав рукой Митяю рот, тут же ударил его трофейным штыком в грудь. Лезвие с трудом пробило сукно ткани, но лейтенант, не задумываясь, навалился на врага всем телом, вгоняя сталь еще глубже, в самое сердце.

Мысли постепенно улетучивались из головы по мере того, как приближался немецкий бронетранспортер. Холодок пробегал по спине: вот сейчас начнет работать оттуда пулемет, и ни за каким деревом не спрячешься. Гранату бы сейчас, но гранат не было.

И вдруг выстрел - и рядом с головой поднялся фонтан. Бац - второй! Плеснуло у плеча. Бац - третий! У ноги. Мелькнула отчаянная мысль нырнуть. Но это конец: на глубине течение было еще сильнее, его немедленно засосет в водоворот. Колька пытался не паниковать, греб упорно, отчаянно, но сносило еще сильнее.

Колька жаждал крови рыжего, Швах – Колькиной. Орудовал быстро, удары острые, подлые, четкие – ребра, пах, подбородок. Колька отражал, ловил, увертывался, но уже пропустил один, второй, и из рассеченной брови полило, закрывая глаз.

Пельмень привычно ушел с линии атаки – мелкий на разгоне пролетел мимо, открыв путь к защищаемой зазнобе. Опомнился, ринулся снова – Андрей снова увернулся и снова ухватил дурачка за поросячью мордочку. Тот заорал, размахивая своим дурацким ножиком, пытался пинаться.

Яшкина пятерня, потом вторая, сама его глупая голова появилась. Андрюха ухватил его под микитки, помог взобраться, потащил подальше от края, а тот лишь хрипел, хватался руками и сучил ногами. Вывеска у него была попорчена капитально, из носа кровило, один глаз смотрел в сторону, второй заплыл до полной невидимости.

Мертвецы остались на снегу, а Александр, стуча зубами, переоделся - и лишь потом понял, что палят уже по нему, что вокруг на снегу места живого не осталось, все взлетали фонтаны снега – а ему хоть бы хны. Он, блаженно отходя в тепле, ощущал себя на небесах, где ни болезни, ни печали.

Ослепший мехвод сквернословил, плюясь, командир орал: «Назад! назад!», скрежетала коробка. Танк пытался дать задний ход, но гусеницы буксовали на нарастающей ледяной каше. Заливало машину - и вода с облегчением тотчас останавливалась и замирала.

Некстати вспомнилась странная смерть Шатровой. Встреча в кафе на набережной с неопознанным персонажем, причем говорил, в основном, персонаж, а Анна Владимировна слушала. Вышла из кафе сама не своя, потухшая, какая-то «роботизированная». Наутро влила в себя убойную дозу уксусной эссенции – на что никакой уважающий себя самоубийца не пойдет…

Этот тип тоже умел втираться в доверие. В голове уже шуршало от выпитого. Откуда ни возьмись, появились триста рублей в почтовом конверте. За что? Да ни за что, сочувствия ради. Есть еще двести, если товарищ выслушает. Ведь это хорошая сделка – получить деньжат только за то, чтобы послушать? Подумав, Константин согласился, выслушал.

Оперативники в Ленинграде догнали пресловутый троллейбус. Опросили, кого успели. Вроде кто-то похожий вышел пару остановок назад. Район прочесывали, показывали фотографии предполагаемого преступника. Кто-то видел, как человек с похожей внешностью поймал частника. Номера машины, конечно, не запомнили.

Мелькнула мысль: недавно где-то видел эту машину. Распахнулись двери, одновременно выпрыгнули двое – поджарые, в темном, на лицах маски – а ля Фантомас. У обоих стволы. Все произошло мгновенно, Павел не успел даже вздрогнуть. - На месте, не шевелиться! – гаркнул субъект в маске на чисто русском. - Кто пошевелится, стреляем!

Ильинский был бледен, как мертвец, но вел себя с достоинством. Офицеры усадили его на заднее сиденье, Павел осматривался. Ильинского наверняка вели. Вряд ли эти люди проспали или забыли. Они где-то рядом, кусают локти, но не могут пойти против группы вооруженных сотрудников КГБ.

К сожалению, черного выхода в заведении не было. Вернее, был, но не для всех. А бегать и выпрашивать ключ было неудобно. Мария покинула дамскую комнату черед пять минут – уже без очков и парика.

Весь пол в коридоре был залит водой, по ней плавали какие-то бумажки. Лена поспешно выловила свою сумку. Фунт наклонился и что-то поднял: - Это, кажется, тоже твое… У него в руках была записная книжка в черном переплете. Та самая книжка, которую Лена нашла в старом пианино. Книжка раскрылась, Фунт заглянул в нее. - Ух ты, - проговорил он с интересом. – Тут у тебя какой-то необычный шифр…

Но самое главное – в кладовке не было кота! Если насчет кухонной утвари тетя Маша могла ошибиться, то кота Лена видела своими собственными глазами. Он только что вошел в эту кладовку, победно подняв хвост – и бесследно исчез…

Она пошла в указанном направлении, думая, что завещание неизвестного Согурского принесло ей одни пустые хлопоты. Завещанный ей дом расположен в настоящей дыре, куда не ходит ни один автобус, и даже не в самой этой деревне, а на отшибе, где никто не живет… А она сдуру подписала бумагу, что не станет этот дом продавать… С другой стороны, что ей оставалось?

Луч не задержался в пудренице – он вырвался оттуда, причем стал гораздо ярче, гораздо сильнее, гораздо материальнее, он словно действительно превратился в золотое копье… И острие этого копья ударилось в темную доску иконы. И эта доска на долю секунды вспыхнула ослепительным оранжевым светом… И тут же погасла. На стене больше не было иконы. Вообще ничего не было.

Лена с ужасающей ясностью поняла, что этот лес – самое последнее, что она увидит в своей жизни. И эта вонь от немытого мужского тела – последнее, что она ощутит. Потому что очень скоро они сбросят ее тело в омут, и ее никогда не найдут. А если найдут, то не опознают – некому опознавать.

В это мгновение поезд резко дернулся и тронулся, и, поскольку я сидела по ходу движения, я не удержалась и съехала со своей полки. Да-да, прямиком к нему в объятия… Он успел меня подхватить и весело расхохотался: — Татьяна, мы еще и от платформы не отъехали, а вы уже пристаете!

Вдруг дверь одной из гримерок резко открылась, и в темноте перед нами предстала чья-то сгорбленная фигура. От неожиданности я подпрыгнула, но тут же взяла себя в руки, потому что фигура мрачно сообщила голосом Валеры: — Нет, это не мы! Но когда узнаем, кто это сделал, то жестоко покараем!

— Ух, призраки эти! Я пытаюсь вспомнить, встречал ли я вообще людей, которые верят в подобную фигню, и так и не припомнил! Какие привидения? Какое прошлое? Хотя, конечно, это было бы просто замечательно — в отчете для страховой написать, что трос перерезал замученный здесь два столетия назад пленник, так что пусть судятся с его потомками!

Да-а-а, тут было над чем подумать. Очередная зацепка дала осечку. Позавчера мы уже успели первый раз наведаться в больницу к Светлане, где она уже лежала вторые сутки после того, как рухнула с потолка сцены…

В этой поездке в Петербург мне явно везло на красавчиков, правда, теперь мне было не до этого. А жаль! Один из пришедших был высок, плечист и улыбнулся мне так, как будто бы он был не полицейским, приехавшим по вызову, а молодым человеком, который пришел на долгожданное свидание.

— В свете солнца видны пылинки. Мне это не нравится.

— Такое бывает. Когда люди сюда приезжают, их всегда с непривычки в сон клонит. Воздух тут очень чистый. Кислорода много, — Лиза, продолжая говорить, подхватила сумки и повела Таню за собой вдоль шоссе. — Деревья всюду.

— А это что за место? Лиза неопределенно взмахнула рукой. — Ну, по местным суевериям там у нас возится всякая нечисть. Туда редко кто ходит, а если и ходят, то только с оружием. Народ в глубинке, он обычно во всякую нечисть верит больше, чем в свое светлое будущее.

А если уж кто-то так заморочится, чтобы предложить Тане работу, то значит и платить будет много, а тогда уже и сама Иванова отпуск отложит. Ведь лучше хорошего отпуска может быть только огромный гонорар.

Новый день — новые возможности. Так сказал бы кто-нибудь другой, но Таня сейчас бурчала себе под нос совершенно иное: — Новый вечер — новое желание скорее лечь спать.

Пиджак сняла и аккуратно сложила, оставшись в простой белой футболке. Всё. Теперь — образ «путницы», никакого глянца, только реализм и лёгкая пыль казахстанской правды.

Мельников всё так же сдержанно смотрел на меня. В душе царапались кошки, словно я была когтеточка.

А я всё ещё сижу в автобусе с женщиной, одетой как флуоресцентный попугай, и понимаю: иногда самую важную информацию приносит тот, кого труднее всего слушать.

— А! Не хочешь говорить. Ну-ну. Я — журналист. Всё равно узнаю! — Юлиана подмигнула и сделала глоток своего кофе. Серая жидкость расплескалась, источая запах, достойный научной экспертизы. Если в аду и подают кофе — он точно такой.

— Ага. И ни разу не подумали, что вода — жидкость. Она течёт. Вниз. Например, ко мне, — буркнула я. Любаня деловито вошла в квартиру, оглядывая потоп, как арт-объект. Женщина с лицом налогового инспектора, который уже точно знает, что вы скрыли доход.

Отец всегда говорил, что оружие — это не просто предмет, а часть истории. Он учил меня уважать его, и понимать, что за каждым экземпляром стоит жизнь и судьба человека. Я помню, как он говорил: «Каждый выстрел — это не просто звук. Это история, которую нужно помнить». Мы ведь вместе с ним искали редкие образцы на аукционах и в антикварных магазинах.

— Мой отец, Владимир Григорьевич, был настоящим самородком как бизнесмен, — начал Владислав и внезапно остановился.

— Татьяна Александровна, возможно, то, что я вам сейчас предложу, может показаться вам… странным, но выслушайте меня, пожалуйста. Для того, чтобы избежать подозрений со стороны моих родственников, я предлагаю вам появиться в загородном доме моего отца в качестве моей невесты.

В общем, мой отец, Владимир Григорьевич Новоявленский умер. Мне сообщили, что это — самоубийство, но я в это не верю. Я приехал из Австралии, из Сиднея, я там живу и работаю, у меня свой бизнес… Я приехал на похороны и оглашение завещания, которое оставил отец. Но, повторяю, я не верю в то, что отец покончил с собой. Я прошу вас провести расследование, Татьяна Александровна.

Я видела себя на пляжах Золотого берега, где солнце нежно касается кожи, а волны, словно живые существа, играют у моих ног. А еще я представила, как пробираюсь сквозь густые леса, наполненные таинственными звуками и шорохами.

Майе неведомо чувство зависти. Совсем. Напрочь. Костюм, прическа, место действия, освещение ее магически преображают. Обожает делать подарки. Покупки, магазинные марафоны ей всегда в несказанную радость. Тут ни ноги, ни спина усталости не ведают. Покупать можно вечно. А потом, затратив добрый час на примерку пары туфель, свитера, спонтанно подарить их первой же явившейся на глаза малознакомой даме

Какая она в жизни? В моей жизни? Совсем непритязательная. Заботливая. Участливая. Добрая. Ласковая. Совсем ничего от Примы, от триумфаторши, привыкшей к овациям. Конечно, она живет в своем мире. Мире своего искусства. Дозваться ее из него может быть иногда нелегко. Я давно привык, если вдруг где-то на улице она останавливается как вкопанная и что-то начинает пробовать ступнями или кистями рук, как

Майя справедлива в своих суждениях. В оценках. Они бывают резки, недипломатичны. Но обескураживающе правдивы. Интуиция подводит ее редко. Первой ее реакции на человека, актера, режиссера, музыканта можно смело верить.

В Майе начисто – до удивления! – отсутствует любопытство. Азарт. Ориентируется она в пути скверно. Оставленная одна в месте незнакомом – на железнодорожной станции, в аэропорту, на стадионе – всегда пойдет в противоположном правильному направлении. Верно, у инопланетян иные ориентиры в земном пространстве.

Майя бесконечно женственна. Ни доли мужского гормона в нее с рождения не заложено. Но в твердости характера ей не откажешь. Он у Майи сильный. Сильный, но очень женственный. Она вспыльчива. Реактивна. Но редкостно отходчива. Это редкое для женской половины человечества достоинство так облегчает совместную супружескую жизнь. В Майе есть замечательная женская уступчивость.

В течение всей своей жизни, каждый день, каждый час она все делала супротив себя, все – наоборот, наперекор общепринятому, общеположенному. Говорила, когда надо было молчать. Молчала, когда надо было говорить. Грубила, когда надо было сказать спасибо. Благодарила, когда вопить было надо. Взрывалась, когда ждали улыбки. Улыбалась, когда лучшим ответом был бы пинок под зад. Все – наоборот.

– Сегодня тоже будет драка? От этого его вопроса мне стало не по себе. В смысле, «тоже»? Фергюс загадочно улыбнулся и покачал головой. – Я когда-нибудь не выполнял того, чего обещал? – Драку ты мне не обещал, однако она случилась.

Посвящать свою игру безмолвным святым было проще, чем обычным прохожим, потому что вторые всегда могли похвалить, а похвала предвещала страх осуждения. Статуи же никогда не осудят.

Я несколько раз ловил себя на том, что мне не терпится посмотреть, где сейчас Лиам с Эдит, и узнать, о чем они подумают, если увидят нас с закрытыми глазами, практически уснувших на лавочке. – Фергюс, почему ты выбрал архитектуру? – после долгой-долгой паузы спросил я. – Потому что мир не выдержал бы такого историка, как я.

– Почему мы не взяли Ализ? – поинтересовался Фергюс, прибавляя шаг. Он передвигался так, как будто ужасно переживал: то прихрамывал, то огибал прохожих справа или слева. Иногда Фергюс совсем менял траекторию и занимал позицию по правую руку от Эдит, прямо как в этот момент. – Потому, что она не захотела иметь дело с тобой, – весело заметила Эдит. – Правда? Это ранит меня в мое черствое сердце!

– Кстати, какую музыку ты любишь? Фергюс развернулся ко мне. Также я поймал выжидающий взгляд Лиама в зеркале заднего вида. Казалось, от моего ответа зависит, отправимся ли мы сегодня в Руан. – Ну, я люблю джаз, наверное. В глазах Лиама мелькнуло одобрение, через секунду машина заурчала, и мы рванули с места.