Магистерский диплом делает человека более привлекательным на рынке труда. А уж аспирантский – вообще уникальная вещь.

Михаил с удовлетворением отметил, что боевых навыков он еще не растерял. Успеть почти за секунду двумя выстрелами свалить двух человек, которые находились на расстоянии десятка метров друг от друга, да еще с нацеленными в тебя автоматами – это мастерство.

Оперативник нагнулся и достал несколько брусков в упаковке. В свете лампы на бумажной упаковке хорошо читалась фабричная надпись: «Тол, 250 гр».

Незнакомец громко вскрикнул и обмяк. Буторин почувствовал, как с характерным еле слышным хрустом нож вошел в человека. Короткая, длившаяся всего пару секунд, схватка завершилась.

В воздухе мелькнули лямки второго вещмешка. Буторин отпрянул назад, так и не нажав на спусковой крючок. Он не хотел стрелять на поражение в неизвестных людей, не будучи уверенным, что это враги.

Короткий странный вскрик, и диверсант вдруг исчез. Буторин остановился, присел на одно колено, поднял пистолет. Знаем мы такие фортели. Вскрикнул, а на самом деле притаился и ждет, когда преследователь подойдет поближе, чтобы выстрелить в упор.

Человек обернулся на бегу и выстрели на голос. Пуля прошла рядом с Буториным. Он выругался и еще быстрее побежал за незнакомцем.

Солдат пустился наутек, перепрыгнул через мертвеца и залег за ним. Тело кромсали пули, солдат скорчился за ним, орал от страха.

Первая граната полетела под колеса «Фольксвагена». Машина подпрыгнула, окуталась смрадным дымом. Свалился с капота мертвый водитель – щекастый, с носом-пуговкой.

Атака была внезапной. Двадцать шесть красноармейцев свалились на врага, как снег на голову. Убивать офицеров строго-настрого воспрещалось, дозволялось только ранить – если очень захочется.

Несколько человек добежали до тротуара, где и попали под кинжальный огонь. Возможно, кто-то выжил, уже не смотрели, мчались дальше. В спину простучала очередь, этим все и ограничилось.

Погиб Гулыгин от шальной мины – взорвалась у бойца за спиной, оторвала ноги. Погиб Саня Левашов – немцы предприняли контратаку, прорвались через перелески на мотоциклах.

К западу от столицы разверзся огненный ад. Немцы сопротивлялись, словно за спиной у них Берлин, пятились, хватались за каждый клочок земли.

Но как раз в тот миг, когда Патрик был готов с раздражением отбросить бумаги, между синапсами у него в мозгу кое-что мелькнуло. Он наклонился, чтобы повнимательнее рассмотреть зажатую в руке фотографию, и постепенно стало возникать ощущение триумфа. Похоже, самые темные уголки его памяти все время хранили нечто конкретное. В один прыжок он оказался у двери. Теперь — скорее в архив.

— Это был лишь вопрос времени, лишь вопрос времени. — Ула вновь начал переставлять на столе предметы, потом резко обернулся к сидевшим на диване полицейским. — Но я не понимаю, какое это теперь имеет значение! Марит больше нет, и если только мы с Софи отделаемся от этой бабы, то сможем начать новую жизнь. Зачем теперь в этом копаться?

Самыми лучшими были мгновения, когда они сидели вплотную друг к другу. Когда она брала в руки книгу. Шелест аккуратно переворачиваемых страниц, запах ее духов, прикосновение щеки к мягкой ткани ее блузки. Тени в такие мгновения держались поодаль. Все, что пугало и манило извне, становилось неважным.

Вопросительно взглянув на Мартина, Патрик нажал на кнопку звонка. Они оба, словно сговорившись, сделали глубокий вдох и затем выпустили часть накопившегося в теле напряжения. В каком-то смысле так терзаться, встречаясь с людьми в горе, казалось эгоистичным. Эгоистично испытывать даже малейшие мучения, когда тебе несравнимо легче, чем тому, кто переживает потерю близкого человека.

— Вы же слышали, вы явно в чем-то ошиблись. Это не может быть мама! Вы справлялись у Керстин… может, она дома? Полицейские обменялись взглядами. Слово взял рыжеволосый. — Мы побывали у Керстин. Они с Марит вчера вечером явно поссорились. Твоя мама выбежала на улицу, прихватив ключи от машины. И больше не появлялась. И… — Мартин посмотрел на коллегу.

— Я… не… в… силах… говорить… об… этом, — сжав зубы, произнесла Анна. — Я пойду обратно наверх и лягу. Ты заберешь детей? — Она встала и оставила Эрику на кухне в одиночестве. — Конечно заберу, — ответила Эрика, чувствуя, как подступают слезы. Ей уже едва хватало сил. Кто-то должен что-либо предпринять. Потом ей пришла в голову мысль. Она по памяти набрала номер. Стоило хотя бы попробовать.

Вместо расследования преступлений чиновникам сыска в основном доставались горы бумажной работы. Справки, отношения, запросы по самым пустячным поводам сыпалась как снег и требовали ответов. Пушкину оставалось только одно: избегать подобной участи. Для чего он нашел прекрасную отговорку: занятия в архиве полиции.

Для кого мороз — грозный воевода, а для кого — отец-кормилец. Немалая часть московского делового люда кормилась от мороза, многим старик пользу приносил. Взять хотя бы нищих: в холода сердобольные господа подавали куда щедрее, чем в летнюю жару. Сбитенщики бойко разливали обжигающий напиток из чайников, укутанных одеялами. Ренсковые погреба и питейные трактиры согревали народ не только чайком.

Компания собралась любопытная. Все как один не женаты. Судя по отсутствию обручальных колец. На что баронесса по привычке обратила внимание в первую очередь. Трудно собрать лучших гостей для барышни, которая хочет выйти замуж. Вот только баронесса не планировала ничего подобного, а желания Валерии были далеки от семейного счастья.

Тут надо заметить, что раз в год Первопрестольная погружалась в безграничное веселье, о каком в столичном Петербурге не могли и мечтать. Последнюю неделю перед Великим постом, называемую Сырной или Мясопустной, весь народ московский, независимо от чинов, званий, сословий, службы, богатства или вероисповедания, праздновал Масленицу (по-старинному Масля́ницу).

Посетители ресторана с интересом наблюдали сцену, которую устроили русские туристы. Наверняка заметка о происшествии попадет в завтрашнюю газету. Баронесса еще подумала, что слишком легкомысленно дала слово. От Валерии можно ждать чего угодно: ум с красотой — смесь взрывоопасная. Особенно у юной барышни.

— Тогда послушайте… — Мадемуазель сложила газету вдвое и еще согнула пополам, чтоб новость в черной рамке оказался перед ней. — «Несчастье в семье русского туриста. Как нам сообщают, в семье месье Alabueff, гостя из Москвы, произошло печальное происшествие. Мадам Alabueff отправилась купаться на пляж и была найдена мертвой у кромки прибоя.

Это случилось в ночь с третьего на четвертое октября. В дом ворвались четверо в масках и с пистолетами, Богданов только начал излагать план дальнейших действий. Когда это случилось, он оказался ближе всех к двери, через которую ворвались сразу двое.

До позднего вечера Богданов предпринимал попытки разговорить Шилкина, но тот закрыл глаза и просто игнорировал присутствие подполковника. Он отказался от еды и пил лишь воду.

Не далее, чем месяц назад «свой человек в Каире» сообщил от том, что лидер Ливии Муаммар Каддафи готовит теракт на борту самолета «Эль Аль» в Риме. Теракт был предотвращен.

Выяснить удалось следующее: в штабе командования армии некто тайно снял копии с главного плана предстоящего наступления, с предварительной датой, с расстановкой сил и со всеми возможными подробностями.

Из Каира посол привез дурные вести. Служба общей разведки получила сведения об утечке информации, касающейся военных действий, планируемых правителями Египта и Сирии против Израиля.

По факту, мощь египетской армии – есть мощь советской армии. Для мирового сообщества эти понятия неотделимы, несмотря на то, что люди, которые держат в руках оружие и управляют боевой техникой, никак не связаны с СССР.

Вздрогнула земля. Вся территория учебного центра покрылась черными грибами разрывов бомб, поднялось облако гари, пыли. В таком грохоте человеческих голосов внизу слышно не было.

Сосновский взял гауптмана в захват. Ремезов поставил укол. Около минуты с летчиком происходили непонятные вещи. Он то дергался, то столбенел, то моргал глазами, то закатывал их … наконец успокоился. Покорно сел на диван.

Генеральный комиссар госбезопасности Берия терпеть не мог информацию, которую предстояло еще анализировать, детально прорабатывать, принимать решения без какой-либо гарантии, что реализация удастся. А здесь, все расписано до мелочей. Берия будет доволен.

Его никто не услышал. Неожиданно за бортом потемнело и самолет затрясло, как в лихорадке, сбоку ударила молния. Попал-таки «Хенкель» в грозовое облако, хотя перед этим начал набирать высоту.

Крики оборвались неожиданной канонадой и фонтами разрывов гаубичных снарядов за передовой линией обороны первого стрелкового батальона. Были слышны обрывки команд, крики боли, тонущие в общем грохоте.

Глаузер, улыбнувшись, быстро извлек из-за пояса нож и резанул по шее красноармейца. У бойца раскрылись от удивления глаза, он еще смог опустить голову, посмотреть, как гимнастерку заливает кровь, и рухнул на землю, забившись в судорогах.

Бог ни в чем не раскаялся и не перестал любить людей даже после того, как вся жизнь их стала сплошным злом. И конечно же, Бог участвовал в судьбе погрязшего в грехах человечества, вот только характер этого участия был совсем иным, нежели может показаться на первый взгляд.

Вообще, момент встречи двоих — это всегда тайна, которую невозможно препарировать, разложить на составляющие элементы и описать путь к ней в виде пошаговой инструкции.

Внешние обстоятельства нашей жизни влияют на наше духовное состояние. И Бог учитывает эти обстоятельства. Он знает, в каких условиях вырос человек, какой была мера греха, вложенного в него его воспитателями, и о каждом из нас судит с учетом этих условий.

Зло побеждается не убийством злого человека — это, на самом деле было бы поражение в борьбе за его душу. Зло побеждается покаянием, послушанием заповедям и удалением от греха. И ближайшее поле боя, где мы должны его победить, за которое мы несем ответственность перед людьми и Богом, — мы сами.

Если бы Бог лишил их этой свободы, то люди перестали бы быть людьми и превратились бы в зомби, в автоматы, жестко запрограммированные на добро и послушание Богу. И ни о какой любви тогда уже не могло бы быть речи, потому что роботы не могут любить.

При сотворении в первом человеке сочеталось два начала — земное и небесное, прах, из которого он был сотворен, и — дыхание жизни, которое вдохнул в него Бог. Когда он отвернулся от неба, его уделом оказался лишь прах.

Внутрь полетели гранаты, взрываясь с интервалом в несколько секунд. Клубы дыма повалили в холл. Бойцы устремились в черноту, ведя беспорядочный огонь.

Майор уже ждал. Он повалился на колени, нож просвистел выше плеча. Толчок бедром с обхватом поясницы – он много сил вложил в этот прием! – фашист с воем перевалился через голову и треснулся пятками о мраморный пол.

Вспыхнула стрельба снаружи – теперь сзади, у восточного входа. Часовые во дворе подверглись нападению. Значит, врагов было больше. Но наши держались, значит, не удалось застать ребят врасплох…

Вадим ногой распахнул дверь и открыл огонь из проема. Автомат гулял в руках, пули летели веером. И куда только исчезла кладбищенская тишина, сковавшая замок Форгарош…

Он осторожно приоткрыл дверь. Сквозь калитку во двор просачивались люди – в пятнистых комбинезонах и стальных шлемах, покрытых маскировочными сетками. Облако отстало от луны, и в мерцающем свете на касках блеснули спаренные молнии…

Вадим напрягся – в узком окне второго этажа блеснул свет. Неприятная змейка скользнула по спине: стены замка, да и вся округа, действовали на нервы…

Я их вижу. Всех. Они мечутся, как обезумевшее стадо. Вижу, как они переговариваются: думают, что все только начинается, а дальше будет только хуже. Знали бы они, насколько они правы. И до какой степени будет хуже. Знали бы – пришли бы в ужас. Испугались бы гораздо сильнее, чем сейчас. До чего же легко их напугать, добраться до них.