Выскочив из кабины, Иван Пахомович подошел к древесному стволу... Рядом что-то хрустнуло... Неужели и вправду медведь? Он осторожно выпрямился... и вздрогнул! В грудь ему смотрело черное дуло пистолета!

Одна и та же картина повторяется каждое утро. В ротную палатку заходят конвойные во главе с Клаусом. Он кричит: «Подъем», и они продолжают неспешно идти вдоль двухъярусных деревянных нар, с которых неуклюже, суетливо сползают штрафники. Начинается новый день, очередная борьба за выживание.

Вахмистр тяжелый. Им с Дирком приходится то и дело делать передышки. Надолго лучше не останавливаться. Конвойный сделает замечание. Эти замечания фиксируются как штрафные очки. Записей они не ведут, но ни одного замечания не забудут. Служба у них такая. Дирк недоволен, что они взялись за вахмистра.

Это был уже третий допрос, и на всех протокол вел один и тот же старшина, с бабьим, округло-одутловатым лицом и маленькими, точно заплывшими, глазками. Но роста он был огромного. В бараке об этом старшине рассказывали разное.

С Крагиным у Андрея не заладилось в первый же день его появления в роте. Аникин на всю жизнь запомнил ни с чем не сравнимый запах горячих макарон и настоящей свиной тушенки, распространявшийся над окопами.

«И как у них рука поднимается кидать таких в штрафную роту?», - думал Аникин, когда вчера вечером перед строем новобранцев спешно рассовывали по отделениям. Свежие силы для почти обескровленной роты. Иванченков, худющий и щуплый паренек из глухой деревеньки в Тюменской области, с чудовищной быстротой поедал американскую тушенку.

Уклон создавал фашистам прекрасную зону обстрела. От кромки воды берег пологим наклоном уходил вверх, к высоте 200. Где-то за ней – Белые Верхи. Те самые, мать их «вытебеть», которые они должны взять штурмом, выбравшись из самого дна черной грязи. Линия обороны окольцовывала высоту 200 в два яруса.

Ганс на миг замолк. В этой паузе Отто прислушался к шумам, раздававшимся где-то там, наверху, в степи, над их головами. Раздавались одиночные, будто бы запоздалые, выстрелы. Все стороны непонятного, суматошного ночного боя будто одновременно взяли передышку, чтобы прийти в себя и разобраться, где враги, а где свои.

Андрей остро чувствовал необходимость выпить. Слова Зиночки, сказанные ему на ухо, не выходили из головы. Казалось, что они, попав внутрь него, словно зерна неведомого растения, тут же пустили корни и теперь по секундам растут и ветвятся, проникая в каждую клеточку его организма.

Исход боя решила авиация. Пара Пе-2 возникла над степью неожиданно. Их прикрывало звено истребителей И-16. Один за другим пикирующие бомбардировщики стали утюжить немецкую линию атаки. Бомбы и пулеметные очереди сыпались на головы фрицев минуты три. Потом, один за другим, самолеты набрали высоту.

Он делал это зажмурившись и затаив дыхание. Его тощая грудь, а потом - впалый живот ощущали через сукно шинели каждый комочек земли, лежащий поверх мины-«неженки». «Кровавым поносом… Есть шанс» - галопом, лихорадочно скакали в голове Отто мысли. Для срабатывания взрывателя требовалось усилие не менее девяносто килограммов. Хотя нередко эти мины взрывались просто от неосторожного нажатия.

Этот Паульберг, как оказалось, не зря протирал штаны в школе в Наполе. Кое-каким тактическим штучкам их научили. А главное, он умел быстро принимать решения и отдавать приказы. Русский танк прошел линию обороны роты, практически не встретив препятствий. Он, охваченный своим наступательным рывком, практически перелетел траншею.

Когда Отто услышал приказ об отступлении, он не подал виду. Только крепче стиснул зубы. Теперь, когда он стал хорошо питаться, и дёсна немного отошли от цинги, он мог позволить себе такую роскошь – поскрипеть зубами. Многие в батальоне хотели продолжать драться.

— Какая славная игрушка. — Ее купил мой сосед. — Тот горячий красавец, который выходил из квартиры?

Я не знаю, что ты теперь думаешь обо мне и сможешь ли снова научиться доверять мне. Но я должен был сказать, что теперь я стал по-другому смотреть на жизнь.

Не используй меня как предлог, чтобы спрятаться от того, с чем ты боишься разобраться.

Больше всего меня беспокоила абсолютно тщетная надежда, которая зародилась во мне с той ночи, — надежда, что каким-то образом Дикон решит, что ему нужно нечто большее, нежели дружба.

Смотреть видео, на котором я исполняла партию в «Лебедином озере», — все равно что отлепить пластырь от раны, которая еще не до конца зажила. Но почему-то после этого у меня появилось чувство, что пластырь мне больше не нужен.

Она завораживала меня. Еще до того, как я что-то узнал про нее, я был уверен, что в ней таится нечто большее, чем казалось на первый взгляд.

Они с Никитой остановились возле пешеходного перехода. Сделали везде эти дурацкие кнопки светофора. Если забыть нажать, можно полдня простоять. На обледеневшей коробочке с кнопкой – надпись «ждите» и под ней черным маркером дописано: «чуда». Илья не раз уже обращал внимание на проделки шутников-вандалов. Обосраться как мило. «ждите чуда». «Ждите любви». «Ждите Иисуса».

В Роминых глазах Леся видела не только улыбку, но и что-то другое, что-то, из-за чего не предлагают остаться друзьями.

Будет ли в ее жизни кто-то, кто увидит ее, решит, что она ему нужна и не отпустит?

Рома покачал головой и продолжил есть вишню. Леся тоже вернулась к своему занятию. Но нет-нет, да натыкались их взгляды друг на друга, и каждого из них тянуло улыбнуться после такой встречи.

И пусть первое любовное разочарование причиняло муку, она все равно чувствовала какую-то непередаваемую красоту этого момента, словно вот прямо именно здесь и сейчас она живет, вот это и есть жизнь, вот эти моменты и вспоминаешь, когда кожа становится сморщенной, как мокрый желтый лист. И хорошо, что это было. Пусть больно, пусть слезно, но было незабываемо.

Я не хочу ничего серьезного, — продолжил Ярослав. — А ты не для таких игр. Тебя хочется любить по-настоящему.

Первой признаться — поступок такой храбрый, что только отчаянные смельчаки могут на него решиться.

Вот как мы с Миной подружились. Она была маленьким гением, а я — маленьким злым придурком.

На фоне темно-синего неба раскачиваются золотые шары, из белой глазури торта торчат высокие розовые свечи. И вот так выглядит любовь — растрепанной и сияющей.

Я не знаю себя без тебя и не хочу знать.

Даже если ты любишь меня как друга, знай: что бы ни случилось, я больше никогда тебя не подведу.

Он как магнит. Или как солнце. Но слава богу, не только я вращаюсь на его орбите. Ведь солнце яркое и теплое, и все такое.

— Знаешь, я верю в тебя и верю тебе, — опалила шею горячим дыханием она. Я едва не вздрогнул. Не от испуга. От того, какими эти слова мне показались. Искренними. В них звучала надежда. Она верила лжецу. Забавно. Но почему-то от ее признания все равно побежали мурашки.

— Меня должны были избить, чтобы ты пришла? — Разорвал тишину Хорхе. — Почему ты сам не пришел? — Я собирался, — протянул он загадочно. — Но споткнулся о чей-то кулак, и теперь я здесь, — усмехнулся Хорхе, затем серьезно осмотрел меня, словно сканер. — Просто шучу, знаю, что после такого тяжело куда-то ходить.

Жизнь тянется к жизни. А любовь к любви.

— Если ты хотел извиниться, то обычно начинают со слов «прости меня, я был не прав», — усмехнулась девушка. Я нахмурился, теперь желая, чтобы и под ней открылись врата ада. Хотя там ее бы приняли за свою.

Однажды одна мудрая женщина сказала мне, что все в мире происходит для нас, а не против нас.

Больше всего на свете я надеялся на то, что она останется цела. Более того, я молился об этом. И пока Анабель удалялась из поля моего зрения, я смотрел ей вслед, думая, что на ее долю выпало слишком много испытаний, и мне до безумия не хотелось, чтобы она потеряла еще и меня.

Не хочу, чтобы наша любовь заканчивалась, Хочу, чтобы она была вечной.

Рядом с ним даже после нескольких лет брака я могла с уверенностью сказать: я счастлива. И я знаю, что это не изменится. Никогда. Потому что рядом – тот, от чьей улыбки моё сердце начинает биться чаще и заставляет меня чувствовать себя самой любимой и желанной на свете.

– Я люблю тебя больше жизни, Джейми, – сказала я, когда он одел меня в свою рубашку, и прижалась к его обнажённой груди. – А я всегда буду любить тебя немного больше, чем ты меня.

– Любой человек заслуживает любви, и что нужно надеяться на то, что ты обязательно найдёшь своего человека среди семи миллиардов людей.

– Скорее бы уже смыть грим, хочу видеть тебя. – Ты и так меня видишь каждый день, Баунти, – не открывая глаз, сказал он. – Нет, до сегодняшнего дня, кажется, я не видела тебя полностью, Джейми, а только то, что было удобно мне, – прошептала я, намекая на то, что я обдумала все его поступки по отношению ко мне с самого начала нашего знакомства.

– Прости, что я веду себя, как маленькая девочка, – негромко сказала я, утыкаясь ему в плечо. – Вот сегодня сбежала. Я часто сбегаю непонятно от чего. – Раз ты сбегаешь, тебя нужно ловить и держать крепко-крепко. Но сегодня я не успел поймать тебя.

– Прости, – говорю я, отстраняясь и пытаясь взять себя в руки. – За что? За то, что ты сложный человек с эмоциями и потребностями? Мы все такие. Все мы чувствуем себя потерянными в некоторой степени.

Я объявляю нашу связь нерушимой, и я сделаю все, что в моих силах, чтобы так оно и было.

Простите за попытку вас убить, но я клянусь, я просто перепутала.

Они моя семья, и я найду способ защитить их.

Что бы ни случилось в ближайшие пару недель, у меня есть семья, к которой я могу вернуться, и любовь семьи оберегает меня на каждом шагу. В этот момент я знаю, без тени сомнения, что все будет хорошо.

За эти месяцы Ремеди в некотором смысле излечила мои кровоточащие раны и спасла от худшей участи, теперь я должен уберечь ее от мира, который неоднократно пытался ее разрушить, причиняя боль.

Он, безусловно, горяч, держу пари, что обожгу пальцы, если дотронусь, но еще он выглядит так, словно неприятности — его хобби, а я вовсе не чувствую в себе желания дразнить судьбу.