Дверь с улицы приоткрылась, появилась женщина, она замерла на пороге, оглядела присутствующих, увидела блюдо с кутьёй и спросила. – Господи! Кто помер? – Все живы, – закричала баба Ната, – у нас свадьба, угощайтесь пирогом. Его много! Ешьте, сколько влезет!

Интернет плохо влияет на людей, оболванивает их, озлобляет. Но есть и положительный момент: в эпоху, когда не имелось соцсетей, мы и не представляли, сколько дураков на свете, поэтому часто ошибались при общении. Думали, имеем дело с порядочным гражданином, умным, с хорошим образованием. А через некоторое время наступало горькое разочарование – да он, несмотря на диплом вуза, кретин

Дверь, которая вела внутрь квартиры, приоткрылась, появился здоровенный, толстый кот в ошейнике. Он окинул меня оценивающим взглядом, вспрыгнул на стул, который находился у стены, и коротко произнес: – Мяу!

На следующий день, в полдесятого утра дверь моего рабочего кабинета распахнулась, на пороге возникло существо ослепительной красоты. Волосы длиной до плеч оказались разноцветными, справа – ядовито-зелёные, слева – ярко синие. Глаза окружал частокол неправдоподобно густых и длинных ресниц, брови походили на флаг ГерманиКо всей этой красотище прилагались губы-пельмени бешено оранжевого колера.

Умей люди читать мысли друг друга, большинство семей развалилось бы через неделю после свадьбы.

Лыков начал по вечерам выпивать лишнее. Жалел Ивана Федоровича, которого втянул в опасное дело, и заливал горе вином. А еще ему страшно было думать, что ждет Россию в наступившем году…

Барыга готов был брать, как он выразился, скуржу по двенадцати рублей за фунт. По цене лома, хотя металл предлагался в изделиях. Чужие клейма его смущали – как бы не прицепились сыщики. Придется их сбивать и ставить русские, а это лишняя работа. Деньги ростовщик обещал платить в два приема: сразу половину, а вторую через месяц. Надо, мол, сначала продать, иначе получится для него накладно.

Павел подобрал двух панов, которые прежде таскали из Галиции в Россию контрабанду. Лишившись столь доходного занятия, они согласились стать агентами-ходоками, а заодно проведали и владельца сада развлечений. Тот сумел избежать мобилизации, и охотно продолжил шпионство, только денег запросил вдвое больше.

Кто еще оставался привлекателен для разведки косоглазых? «Жертвы общественного темперамента», они же работницы горизонтальной промышленности. Проститутки во всех секретных службах мира ценятся, как подходящий материал. Когда из Артура уплыли японки, остались же китаянки, американки, кореянки и так далее. Стессель обязал каждую из них предоставить рекомендацию. Так одна дива предъявила их пятьдесят

-Типичный немец. Бритый, щеки аж лоснятся. Таких тысячи. Алексей Николаевич понизил голос: -Мы ведь воюем с германцами – забыл? Азвестопуло никак не хотел прерывать ужин: -Если германец, то сразу шпион, что ли? И он вот так, у всех на виду, в дорогом ресторане общается со своим агентом? А не проще на явочной квартире в Парголово, без свидетелей? Знаете, как это называется, Алексей Николаевич?

Статский советник вздохнул: опять… Не драться же с дураком? Он полез в подмышечную кобуру и извлек браунинг: -А ты вот это видал, баранья голова? Фартовый взвизгнул и бросился было наутек. Алексей Николаевич стрельнул ему под ноги, и тот сразу плюхнулся в снег: -Не убивай, дядя, я сдаюсь!

Дана сломалась примерно минут через десять. Она вздохнула и сказала, что Сергей был для нее слишком хорошим. Слишком добрым, слишком заботливым. И она, что вполне по-женски логично, собиралась с ним расстаться.

Под сидением пилота лежала спортивная сумка, плотно набитая пачками долларов. - Порядка миллиона, - присвистнул Крячко, заглянув в сумку. – За такое убить могут. Легко.

Дарья аккуратно вытащила отвертку и кивнула: — Вы правы, судя по всему, в него стреляли в упор, а отвертку воткнули специально, чтобы запутать нас.

Пилот лежал около самолета. На его летном комбинезоне расплывалось кровавое пятно. — Исаев, — Гуров, скорее, прочитал это по губам, чем услышал, что сказал умирающий…

Отвертка была воткнута в грудь, как показалось Гурову, как-то небрежно, неправильно, опыт подсказывал, что таким ударом не убить.

— Всем назад, — машинально сказал полковник, подоспевший вслед за ним Крячко, быстро оценив обстановку, вызывал «скорую» и полицию, хотя было понятно, что «скорая» нужна, скорее, чтобы зафиксировать смерть.

Женька подскочил на кровати и бегом бросился на крик жены. Лиля находилась в комнате родителей. Когда он вошел в нее, то у парня подкосились ноги. Ирина лежала на кровати, вся грудь была залита кровью. Напротив нее, на полу – Валентин, тоже истекающий кровью, но рана была в голове. Рядом валялось его охотничье ружье, пахло порохом.

- Уведите жену в машину «скорой помощи», она не выдержит такого зрелища. Вы все-таки мужчина, вам нужно опознать тело, - глядя прямо в глаза Марьину, сказал Гуров. Валентин кивнул, вытер слезы и тяжело поднялся с крыльца.

Дверь аккуратно открыли, и внутрь ворвались Гуров, Крячко, бойцы спецназа и Ирина с Валентином, приехавшие час назад. Бойцы сразу положили хозяина квартиры на пол. На диване сидел худенький мальчик с плюшевым зайцем в руках, в глазах у него стоял ужас.

Чашку с чаем она оставила на столе, а когда вернулась, бабки и след простыл. «Странная какая-то старуха», – подумала Аглая и одним глотком выпила остывший чай, торопясь к дочке Леночке. Но какая-то темная, тяжелая волна накрыла ее с головой, и она ушла в небытие.

Вместо гудков в сотовом оператор сообщил, что абонент недоступен. Ирина испугалась по-настоящему, еще сама не зная чего, но сердце заныло от нехорошего предчувствия. Валентин побежал до магазина, но продавец сказала, что Миша не заходил.

А потом Игоря подкараулила около дома красавица Злата, которая обратилась к нему за помощью в поисках пропавшей сестры-близнеца, и отдала журналисту флешку. После просмотра Воронин сразу же обратился к знакомому оперативнику в Москве, а тот немедленно в отдел, где работали Гуров и Крячко.

Услышав за спиной резкий свист, все трое боевиков от неожиданности привстали и оглянулись. В тот же миг в воздухе просвистели камни, и каждый из камней угодил в цель: двоим боевикам – в лоб, а третьему – в горло. Удары были настолько сильны и точны, что все трое на миг потеряли сознание.

Все дальнейшее происходило именно так, как Дубко и рассчитал. Выскочив из засады, он вцепился в ручку дверцы и резко повернул ее. Дверца открылась, и Дубко со свирепым звериным ревом навалился на женщину, с силой оттолкнув ее от руля, – так, что она оказалась на пассажирском сиденье, а сам Дубко – на водительском.

Это были не просто слова. Они прозвучали как намек, более того, как угроза или даже приговор. Приговор ему, Валентину. И опять он невольно пожалел о том, что поддался на уговоры в европейском порту. Сладкие это были уговоры, манящие. А на самом деле вот как оно, оказывается, выходит.

Скорее всего, где-то поблизости обосновались вражеские диверсанты-подводники, хорошо обученные, которые прибыли в эти края, чтобы уничтожить секретный корабль. Каким образом они просочились, и как им удалось здесь обосноваться, не вызывая ни у кого подозрений, это вопрос отдельный. Сейчас гораздо важнее знать, как они намерены подобраться к кораблю.

Аквалангов в тайнике не оказалось. Собственно, не было больше и самого тайника. Камень, прикрывавший вход в пещеру, валялся в стороне. Каких-то особо отчетливых следов рядом с пещерой видно не было. Акваланги исчезли! Точнее сказать, их забрали. Вероятно, почти сразу же после того, как у тайника побывали четверо спецназовцев.

Присмотревшись, Терко понял – это «Пентагон». Степану приходилось держать в руках такой фотоаппарат. Да, весьма недурственная вещица, что и говорить. У «Пентагона» была изумительная оптика. Это, если разобраться, больше шпионский фотоаппарат, чем любительский.

Стрелял он на выдохе. Держал пистолет по-старинке, с одной руки, вторая за спиной. Может быть, его отец или дед учили, раньше любили бравировать подобной стойкой. Именно военные, кстати. Держать пистолет двумя руками удобнее и сподручнее. Она рука всегда подстрахует другую, и нет такой сильной отдачи.

Тело увезли, Крячко остался опрашивать свидетелей, а Гуров прошелся по переулку, пытаясь вспомнить, почему все это ему так знакомо. Это уже порядком раздражающее чувство дежавю, когда все или знакомо, или условно знакомо, и никак не можешь понять, что не так. Откуда это странное чувство узнавания?

Убитый мужчина сидел на скамейке, застигнутый смертью в момент отдыха. При нем был кожаный рюкзак, лежавший рядом. Собственно говоря, на сумку и среагировал администратор отеля, заметив, что человек с рюкзаком уже несколько часов сидит слишком неподвижно.

Гуров пожал плечами. Психопатов он искренне не любил в том числе и за то, что предсказать их действия было практически невозможно. По крайней мере, на стадии первого убийства. Они все убивали по каким-то своим причинам, но возводили преступление в ранг культа. Кто-то называл себя «мастером», «художником», «поэтом» смерти.

Как ни странно, даже после того, как все дворы были опутан сетью камер, большая часть преступлений оставалась не раскрытой. Заказные, серийные. Казалось бы, центр Москвы, постоянно кто-то смотрит в окно, идет мимо, но, словно зачарованные, улицы хранили свои тайны. И одну из них Гуров должен был раскрыть.

Квартира, мертвая балерина у окна, солнечный свет на стертом от времени паркете, шелк, картины на стенах в белых паспарту, а не тяжелых золотых рамах. Изысканный аромат мимозы. И рыдающая девчонка-квартирантка, нашедшая труп. Почему-то всем старая балерина напоминала засушенную между страницами книги чайную розу.

Мужчина молчал, не задавая вопросов, не прося о снисхождении. Или придумывал себе оправдание, или решил вот так молча дожить до расстрела. «Ничего, - подумал Михаил, - Коган таких, как ты, в два счета раскалывает. Не на того нарвались, ребятки».

Выхватив пистолет, Сосновский выстрелил шоферу в ногу повыше колена, а когда тот закричал и, зажимая рану, ударом ноги выбил из его руки финку, подхватил ее и, бросив на пол кабины, сказал: - Я - майор госбезопасности. Хочешь жить - лежи здесь, я пришлю помощь.

И тут водитель «полуторки» неожиданно нанес сильный удар кулаком прямо в лицо Сосновскому, но он быстро увернулся от удара, перехватил руку противника, и они оба вывалились из кабины на снег.

И тут Сосновский снова увидел беглеца. Мужчина сбросил лыжи и уже садился за руль черной «эмки» стоявшей на заснеженной дороге. Выругавшись, Михаил побежал быстрее, оттолкнулся лыжными палками и стал съезжать к дороге, решая на ходу, что лучше сделать: поспешить или все же стрелять.

Коган подошел к Шелестову, взял его за пуговицу шинели и задумчиво произнес: - Кто умеет вот так, надавив на сонную артерию, убить человека? Кто-то с хорошей подготовкой и довольно хладнокровный. Старик слаб, чтобы сопротивляться. А душить, или пользоваться финкой – откровенно оставлять следы. А тут, глядишь, милиция подумает, что сам помер.

Шелестов посмотрел на старика в черном брезентовом фартуке, который лежал на боку. Присев рядом с телом, посветил фонариком: крови на трупе не было, внешних повреждений тоже.

Но неподготовленный бунт длился всего несколько минут. Пулеметы на вышках стали захлебываться свинцом, рассекая толпу. Те, кто рвался к арсеналу, падали, сраженные в спину. Юноша с перевязанной головой, успевший схватить гранату, взорвал себя и двоих охранников — последний аккорд сопротивления.

Романчук чувствовал, что его начала бить нервная дрожь. И это не от предчувствия боя или атака. Так близко к исполнению своего самого горячего желания он еще не был. Спасти дочь! Он сейчас сможет это сделать, он сможет вырвать ее из лап нацистов! Никто не секунды не сомневался, все, как один, кивнули, соглашаясь с командиром.

Мужчина в черном пальто вытянул руку с пистолетом и навел его на старика. Расстояние до поляков было чуть больше, чем нужно для уверенной стрельбы, пограничник вышел из-за угла и быстрым шагом пошел к полякам. Человек в черном не успел выстрелить. Он даже чуть опустил руку, увидев незнакомца. Романчук, не вынимая руки из кармана дважды выстрелил через пальто.

Сашка не стал ждать, что немец обернется. Резким сильным ударом он впечатал булыжник в висок солдата, ясно расслышав хруст сломанных костей. Голова немца дернулась, стукнулась о боковое стекло, и враг обмяк. Рука, схватившаяся было за руль, медленно упала мертвецу на колено.

Канунников подполз к месту бойни. В воздухе стоял запах крови и пороха. Под кустом лежала кукла в нарядном белом платье с кружевами, забрызганными кровью. А та самая девочка, что молилась, теперь лежала на спине и смотрела в небо остекленевшими глазами. Саша накрыл ее лицо платком, но руки дрожали, а в голове мучительно билась мысль: «Я даже похоронить не смогу…»

Сашка лежал в кустах, стараясь не дышать. Смерть была близко, он ощущал ее, как тогда, еще в лагере. Немецкий отряд, прочесывавший окрестности в поисках партизан, шел методично, как машина: приклады били по кустам, сапоги давили хрустящий валежник.

Стремительным броском вперед Усов перескочил через навал из бревен, служивших защитой одному из охранников моста, и набросился на того, сбив с ног и ударив ножом после захвата за шею и голову. Со стороны деревни то же самое синхронно с товарищем проделал Павлов.

Лежа на земле, молодой человек начал вертеть головой по сторонам. Его оружие – топор, который он сжимал в руке, у него уже отобрали. Рядом с ним стоял Григорий с опущенной вниз головой и двое рослых крепких мужчин. Неподалеку стоял к ним спиной третий. Он смотрел по сторонам, будто охранял подходы к хижине и приглядывал за обстановкой.

– Все! Конец! – протяжно простонал кто-то рядом с Валентином. До этого момента молодой солдат не осознавал того, что происходило. И только сейчас, когда он стоял прямо перед расстрельной командой, до него дошел весь ужас происходящего.