Воробей метался по поселку, объяснял, что у него не было другого выхода, кроме как предложить выяснить отношения толпой на толпу. К субботе ему удалось найти шесть человек, готовых постоять за честь поселка, но это были не первоклассные уличные бойцы, а обычные парни. Разгром был неминуем.

На месте происшествия у Кейля «включился» режим поиска. Незаметно для окружающих он внимательно осмотрел все предметы на веранде и в доме Фурман, по разговорам и внешнему виду свидетелей оценил правдивость их показаний. От Кейля с самого начала не ускользнуло странное поведение Масловой, увидевшей труп соседа, но поспешных выводов он делать не стал.

Начальник ОУР прошел внутрь хлипкого строения, с первого взгляда оценил обстановку. «Это не жилое помещение. Это место ссылки. Детям старушки надо задницу надрать за то, что они мать в таких условиях содержат. В собачьей конуре уютнее, чем здесь».

Убийца вошел в комнату, взял топор у печки и со всего размаху врезал ему обухом по макушке. Мозги наружу, весь стол в крови. Похоже, смерть наступила мгновенно. Кровь не размазана по столешнице. Значит, он после удара уже не двигался.

Сглотнув, Эдит кивнула, на секунду совершенно забыв, как и зачем оказалась в кабинете. Сердце колотилось в самом горле. Она отвернулась и через дверной проем увидела собственное отражение в оконном стекле – девчонку, напуганную до смерти всего лишь тем, что на нее повысили голос. Эта бесхарактерная, глупая, трусливая девчонка привела Эдит в ярость.

Хиро поджал губы и опустил глаза, пока Эдит забиралась на подоконник. – Ладно, я ему ничего не скажу. Но помощи-то могу попросить? – Какого рода помощи? – Тебе не понравится. Не буду портить тебе сон раньше времени. – Знать не желаю, что ты задумал. – О нет, Данлоп. В этот раз у тебя не получится отсидеться. Веришь или нет, но для тебя я приготовил главную роль.

– Ну так что? Что ты хотел сказать? Лицо Хиро сразу посуровело, глаза вспыхнули решимостью. Невозможно подумать, что несколькими секундами ранее он отпускал двусмысленные остроты. – Дита… – Что? – Мы должны найти убийцу.

Эдит была уверена, что добрая половина присутствующих до этого дня и не знала толком, как Лима вообще выглядит – так пусть запомнят ее на фотографии из альбома. Не такой, какой ее видели в последний раз Эдит и Хиро. Но, конечно, одно все знали – как именно она умерла.

Их порозовевшие от холода лица разделяла металлическая сетка забора, слишком высокого и тонкого, чтобы попробовать перелезть сверху. Как будто Эдит смогла бы на это решиться. – С тобой ничего не случится, Данлоп. С нами же Монстр. – Да что он сделает? – возразила Эдит, но просунула поводок под сетку. – Вылижет убийц с ног до головы?

– Данлоп, ты должна это видеть! – заявила Робин, со смехом врываясь в раздевалку. – До смерти хочется сфотографировать твое лицо! – Что там такое? – забеспокоилась Эдит, хватая из корзины свободный мяч. – Кто-то умер? – Хуже! – выдохнула Робин, выталкивая ее из раздевалки.

Прикрывшись грязным матрасом, в углу сидел человек. Зверев схватил пленника и бесцеремонно потащил наверх. Это был мужчина, его трясло.

В этот мгновение раздался звон разбитого окна, и началась стрельба со второго этажа. Стародубцева откинуло назад, он заорал и рухнул как подкошенный. Вслед за этим разбилось ещё одно окно, и новые вспышки пламени озарили темноту полумёртвого дома.

В первую очередь Зверева интересовали окна. Как бывший военный, он прекрасно понимал, что если дело дойдёт до крайности, и дом придётся брать штурмом, атакующим придётся несладко.

Зиберман открыл ключом потайную дверь и вздохнул с облегчением. Здесь лежали все его богатства: толстые пачки денег и два кожаных альбома с тряпичными страницами, оборудованными специальными вставками.

На мертвеце не было видно внешних повреждений, и лишь пригнувшись, Зверев заметил маленькую красную точку чуть повыше левого соска.

На каталке лежал настоящий великан — широкие плечи, бычья шея и выдвинутый вперёд подбородок. На шее мертвеца виднелась отчётливая тонкая линия, покрытая загустевшей кровью.

Чем хуже предчувствие, тем оно точнее. На следующий день звонит Канэхира, и Сидзука чувствует нарастающую тревогу. — Госпожа Коэндзи, беда!

Делать добро сложно, а творить зло легко. Это то, что она усвоила почти за сорок лет работы судьей. Чтобы поступать правильно, нужно соблюдать правила и быть твердым, а чтобы совершить зло, достаточно лишь на мгновение заглушить совесть. И человеческое сердце, и судебная система работают по этому принципу.

Тело зажато внутри постамента, разрушенная часть лишь немного приоткрывает голову, поэтому вытащить силой не получится, остается только высечь его из мрамора.

Несмотря на свой возраст, Сидзуке хочется ударить этого дерзкого наглеца, но здравый смысл не позволяет женщине, перешагнувшей восьмой десяток, прибегнуть к насилию.

Один только постамент не меньше метра в высоту. Верхняя часть — около трех метров, нижняя — все пять. Взрыв затронул и его, выставил на всеобщее обозрение полое пространство внутри. А там виднеется нечто странное… …Человеческая голова.

Бегство Фергюсона зацепило Кристину. Что он может скрывать? Эйзен перезвонил через пять минут и сообщил адрес профессора: его квартира оказалась в таунхаусе недалеко от кампуса. Поговорив с подчиненным, Кристина присела на скамейку, чтобы все обдумать. То, что она делает сейчас – это авантюра, которая наверняка приведет ее к неприятным последствиям.

Он даже не вздрогнул, когда увидал мертвого немца, распростертого на подъездной дорожке. Открытые участки тела сплошь покрывали желтовато-белые рубцы. Их было так много, что черты лица расплылись до полной неузнаваемости, а кожа перестала походить на человеческую. Он сразу понял тогда, что Карл больше не вернется в его жизнь…

Он даже не вздрогнул, когда увидал мертвого немца, распростертого на подъездной дорожке. Открытые участки тела сплошь покрывали желтовато-белые рубцы. Их было так много, что черты лица расплылись до полной неузнаваемости, а кожа перестала походить на человеческую. Он сразу понял тогда, что Карл больше не вернется в его жизнь…

– Так что мы имеем? – риторически начала она. – Наоми Винчестер убил человек, которому она полностью доверяла. Я в этой подземной дыре чуть не спятила от темноты, духоты и тесноты, а вот убийца, похоже, чувствовал себя там как дома. Он и выбрал пещеру потому, что в ней уютно и тихо. Темнота успокаивает его, а не пугает. Он привык к темноте, и это дает ему преимущество.

При 30-кратном увеличении безжизненный ландшафт бескровной шероховатой кожи напоминал лунный грунт, так что Кристина сразу почувствовала себя астронавтом, готовящимся совершить высадку на спутник Земли. Края вмятины оказались слегка скругленными, овальный отпечаток внутри походил на след от кольца-камеи. Кристина даже смогла рассмотреть в нем прихотливую замкнутую кривую…

Кристина молча заводила глазами налево-направо так быстро, как только могла. Этому упражнению, простому, но эффективному, ее научил друг и коллега доктор Эмиль Кац. Поводив глазами с минуту, она обычно приходила в себя. Подавлять болезненную реакцию мозга на посттравматический стресс необходимо, чтобы не впасть в такое состояние, когда воспоминание о жестокости нападавшего становится неотвязным.

— …Ты никогда не будешь моей слабостью, солнышко. Ты — моя величайшая сила.

— Все будет хорошо, — бормочет он, и его тон становится более серьезным. — Ты ведь знаешь это, правда? Что бы ни случилось, мы будем вместе. Мы не позволим ей просто так нас задавить. У нее могут быть власть, деньги и связи, но она не знает, с кем связалась. Или что мы сделаем, чтобы защитить тебя.

Уиллоу никогда не смогла бы стать пешкой. Ей всегда предназначалась роль королевы.

Я думала, что смогу спасти их. Я пыталась спасти их. А теперь они в бегах из-за меня.

Эта женщина никогда не заботилась обо мне и моем счастье. Никогда не хотела быть моей семьей. Не в прямом смысле этого слова. Ей просто нужна была еще одна пешка. Кто-то, кого она могла бы использовать на своем пути к еще большим деньгам и власти.

Люблю ли я их? Действительно ли они любят меня? Я знаю, то, что существует между нами, имеет большое значение, но я еще не дала этому названия. Мне страшно думать об этом.

Вся Луиза Перес была сплошным наслаждением. Сложным, невыносимым, убийственным и опасным. Но она стоила того. Всех денег, жизней и событий в мире

За своих всегда бьешь больнее.

Наверное, если бы несколько недель назад кто-то сказал мне, что мои мысли будет занимать женщина, которую я сравнивал с чем-то демоническим и жалел человека, что проведет с ней жизнь, я бы рассмеялся ему в лицо. А теперь, кажется, стоило взглянуть в зеркало.

Луиза Перес была из тех, чье молчание убивает все. Пусть она кричит, пусть орет хоть в рупор на ухо, плачет, смеется, но вот если так, как сейчас, это било сильнее, чем гнев.

Всем когда-то причиняли боль. Все когда-то плакали. И все когда-то все-таки жили дальше.

Никому не доверяй, предать может каждый. За деньги, за любовь или из-за страха смерти.

Широко потянувшись, словно после долгого рабочего дня, я снимаю фальшивые очки без линз в черной оправе и маску.

Оглядываясь назад, могу сказать, что сегодня не возникло ни одной серьезной накладки. Если придираться, то у меня возникло легкое беспокойство, когда в баре разговор зашел об убийствах через сайты знакомств, которые в последнее время будоражат общественность.

И тут до меня доходит. Она только притворяется пьяной, а сама совершенно трезва. С чего я это взял? Когда мы вышли из такси, на ее лице мелькнуло выражение, от которого у меня мороз пробежал по коже, — таким оно было холодным.

Чем же я занимаюсь в свои годы… Тридцать два года, холост. Так думает она, хотя на самом деле мне сорок два, и у меня есть жена и ребенок.

И тут мой взгляд замирает на одной из строчек. Я не сразу понимаю смысл написанного. Меня охватывает смятение, сердце бьется быстрее. Что это значит?.. В следующее мгновение по спине пробегает холодок, меня осеняет. Как по мановению, все «странности», словно стоп-кадры, выстраиваются в ясную последовательность.

Ю смотрит на меня с мольбой. Но почему? О чем бы я его ни спрашивал, он почти не отвечал; так почему сейчас просит бросить ему спасательную шлюпку? Что, черт возьми, происходит?!

А что я ему мог сказать? Что действительно гуляла такая версия – американцы нашли и просто доделали уже практически изготовленные немцами бомбы. После капитуляции Германии между нами и нашими западными союзниками развернулось нешуточное соревнование по охоте за немецкими секретами и технологиями, а также за компетентными людьми.

Господи, чего он так убивается? Я бы еще понял, кабы он был куркулем и жадиной. Но к деньгам он относился легко, у него можно всегда было занять до получки и при отсутствии совести не отдавать – все равно не вспомнит. Однажды его трехлетняя дочка – что у нее в голове произошло, непонятно, изорвала на мелкие клочки только что полученную папой зарплату.

Все же уголовный розыск богат на колоритных личностей. Китаев был артистом. Верткий, острый на язык, обильно перемежающий свою речь блатными словечками, даже татуировка на запястье была. Да и вообще он больше походил на шустрого веселого уголовника, одинаково легко шарящего что по своим, что по чужим карманам. Звали его Степан Степанович, в народе же за глаза прозвали дядей Степой.

За строительным мусором, кустами и развалинами дощатых летних построек я, начальник розыска и еще двое местных оперативных сотрудников приближались к месту, где собралась интересующая нас компашка. Подошвы ботинок противно скользили по мусору и прошлогодним прелым листьям. Антипов тихо выругался, вляпавшись в нечистоты.

Здесь стали чинно торговать продуктами и прочими дарами советской деревни, но мелкие шустрые торговцы никуда не делись. Рядом с дощатыми павильонами и прилавками, с торговыми рядами, меж бочек с соленой капустой и мочеными яблоками, висящими на крюках мясными тушами, толкались и суетились люди – неистребимая вечная порода тех, кто хочет что-то продать подороже и купить подешевле.