Волнения дошли и до военного губернатора Амурской области генерал-лейтенанта Грибского. Но он никаких мер принимать не стал, сославшись на то, что Китай России войну не объявлял и все обойдется. Более того, когда явились к нему выборные от желтого населения, губернатор твердо уверил их, что не допустит никаких притеснений мирных людей. Пусть даже китайских подданных. И тут грянул гром.

Китай имеет сильные секретные службы и, конечно, контролирует диаспору во Владивостоке. Да и по всему Приморью в целом. Кроме того, к нам часто бегут из Маньчжурии преступники, как уголовные, так и политические. И длинные руки китайской разведки могут – я это допускаю – дотягиваться сюда. Несколько смертей, что мы дознавали, весьма похожи на дело рук пекинских сыщиков.

Ночью неизвестные проникли на территорию полка, зарезали часового и вынесли за пределы части кассу вместе со всем содержимым. Видать, крепкие были ребята: касса весила десять пудов, но грабители каким-то образом перебросили ее через высокие лиственничные пали. Вскрытый шкап нашли потом в лесу за железнодорожной станцией.

Он уже видел следующую цель – лежащего в крови совсем молодого боевика, который ещё подавал признаки жизни. Один из солдат Саида передернул затвор, чтобы выпустить пулю и добить его.

Егор, сидя на стуле, сгруппировался и вскочил на ноги. Привязанным стулом нанёс сильный удар в спину своего мучителя. Тот, не ожидая удара, отлетел вперед и сильно ударился головой о железную дверь, упал на пол.

Егор ждал, когда его поведут на казнь. Трезво оценивая ситуацию, он понимал, что помощи ждать неоткуда. Да и зачем?! Друзей он потерял, любимую тоже, родители… Вот родителей жалко!

Боевик вытащил из машины упирающуюся девочку лет двенадцати в синем платье и, прикрываясь ею, как щитом, стал палить из автомата по направлению стрелявших.

Через пару секунд, практически синхронно, ребята из засады произвели по одному выстрелу. Сидевшие на переднем сидении боевики дернулись и откинулись на руль и разбитое боковое стекло.

Расстояние между ними было приличное, рассчитанное по принципу «ножниц» для стрельбы по предполагаемому противнику. В маскхалатах, обложенные со всех сторон мхом, с тщательно замаскированными винтовками СВД, они не могли себе позволить даже пошевелиться.

«…женился почти сорок лет назад просто так, на авось (мама говорила: «наобум лазаря»), а выиграл жизнь и судьбу. Свое персональное, очень жаркое солнце выиграл»

«Вся жизнь раскатилась перед ним, как раскатывают красную дорожку: прямую единственную дорогу без вариантов, да и к чему они, эти варианты, я вас умоляю, когда и так все понятно?»

«Гуревич, дамский угодник, оставался галантным даже когда его сильно тошнило»

«…твоя безудержная идиотская эмпатия источает неуловимый запах, вроде ладана, и потому страждущие – как в храме – рвутся к исповеди…»

«Сумасшедший дом был пристанищем людей необыкновенных. Папа называл их больными, но Сеня приглядывался к каждому, подмечая крошечные… ну совсем чуть-чутные признаки притворства…»

«Семья была врачебная, и это определяло всё – от детских игр до трагической невозможности нащелкать градусник до тридцати восьми…»

Мы — Короли — не играем в игры ради смеха. Есть причина, по которой мы делаем то, что делаем, и поверь мне, котенок. Тебе очень повезло, что ты еще жива — пока.

Знания — не то, за что стоит держаться, Избранные руководствуются фактами, а не знаниями.

«Секреты — это оружие, а тишина — это спусковой крючок».

Привет, Мэдисон. Ты можешь не знать, кто мы, но зато мы знаем тебя. Мы хотим сыграть в игру. Вот что случится с тобой, если ты про- играешь…

Он напоминает мне королевскую кобру. Бесшумный, смертоносный и заставляющий вас бесконечно гадать, в какой момент он на вас набросится.

Римская лагана готовилась в печи вместе с разнообразными наполнителями, которые выполняли функцию жидкости; потом появился обычай варить пасту в бульоне или кипятке, а затем — в молоке. Так появилась лазанья, один из самых старых видов пасты. В эпоху Возрождения итальянская кулинария была возведена в ранг искусства. Именно тогда родились первые кулинарные книги.

Фриттату в любом варианте положено есть сразу: чуть остывшая, она уже режется кубиками для закуски под аперитив. А вот неаполитанцы готовят свою фриттату со спагетти заранее и едят на следующий день, нарезанную, как пирог. Говорят, что, только настоявшейся, она вберет в себя полностью все ингредиенты.

На озере Гарда все вертится вокруг озерной кухни, озерной и речной рыбы. Только здесь можно попробовать «карпиони» — рыбу лососевых пород с нежным розовым мясом: водится она лишь в озере Гарда, и некоторые рестораны готовят ее исключительно по предварительному заказу.

Лигурийская кухня пронизана запахом базилика. В ступке вместе с оливковым маслом, чесноком, сыром и кедровыми орешками базилик превращается в песто, известный во всем мире лигурийский соус. От супов до пасты и ризотто — трудно найти блюдо, где лигурийцы не использовали бы любимый соус!

Весной королевой кухни в центральных регионах становится дикая спаржа. За ней идут «на охоту», как за трюфелями, выбираясь в холмы за городком. Но лучший весенний рецепт из этой серии, пожалуй, ризотто с садовыми травами. Любите супы с молодым щавелем или весенней крапивой? Попробуйте приготовить такое ризотто!

Однажды мы все вернемся! Я приеду в любимый тосканский борго, мы с подругами будем рассказывать истории при свечах под бокал кьянти, а бабушка Анна или тетушка Лучия поделятся фамильным рецептом, который узнали еще от своих бабушек. Потомок старой семьи достанет с полки пыльную древнюю книгу с фамильным древом на первой странице, а доброе привидение напоет из темноты забытую песенку.

Хочу целовать его. Быть с ним. Сейчас. Всегда. Снова и снова.

Его дыхание обжигает мою кожу. В каждом его вдохе бьется мой пульс, в каждом мучительном выдохе – вся моя жизнь.

Никто лучше меня не знает правил этой игры. Брать, что дают. Ничего не давать взамен. Уходить, не прощаясь

Итак, все в этом мире шло своим ходом – за исключением всего остального, что решительно шло наперекосяк.

Слова подчас обладают куда большей властью, чем магия…

Червячок сомнения проник в чертоги матушкиного разума, однако, оказавшись в столь непривычной для себя обстановке, несколько растерялся.

– Мы обязаны говорить правду. Но быть честными нас никто не заставляет.

Иногда приходится творить добро, чтобы наказать человека.

— Я люблю тебя аж до самого Северного полюса, — добавила сестра. — А я люблю тебя до самой Луны! — А я — я люблю тебя до бесконечности! Ты задумалась на мгновение, ибо что могло быть больше бесконечности? В зеркале я увидела, как твои глаза наполнились слезами. … Где-то через час ты пришла ко мне в кухню — веки голубые, розовые губы — и сказала: — А я люблю тебя до конца времен.

… (она) носила свои колкости с той же непринужденностью, с какой другие носят драгоценности.

Жизнь тебя не пощадила, но и ты не дала так просто себя угробить. И правильно сделала. Жизнь — это череда испытаний. И главное, не дай себя сломать мужчине, ты стоишь большего.

Только вы можете решить, каким образом извлечь позитивный момент из каждого события. Это — единственное, что мы действительно можем контролировать.

Когда у тебя кончаются силы, можно взять немного у других.

Тридцатилетняя женщина — такой же подросток, как и все остальные.

Ситуация вышла из-под контроля. Один крошечный виртуальный удар по самообладанию – и карточный домик посыпался на глазах. И даже приписка под тем злополучным снимком: «Прости, это не тебе» ничего не изменила.

Кирстен с трудом сглотнула. Попыталась успокоить дыхание – и не смогла. Кровь стучала в висках, перед глазами плавали искры. Она с трудом различала его лицо в тусклом свете с парковки, а теперь узнала – и сердце едва не выскочило из груди. Он что-то сделал с глазами и ртом, подсадил волосы и изменил их цвет – если это не парик! – но у нее не осталось сомнений. Это он.

Интересно, та, другая, табличка на месте? Надо же, не исчезла! Прикреплена к перилам мостика: ПЕНИТЕНЦИАРНЫЙ ПСИХИАТРИЧЕСКИЙ ЦЕНТР ШАРЛЯ ВАРНЬЕ. Проехав по дороге, окаймленной сугробами, с вершинами на горизонте и домами в центре, Сервас словно бы сел в машину времени.

– Воображение находится в рамках от нормального до патологического и включает в себя сны, фантазмы, галлюцинации, – сказал сидевший в кресле Ксавье. – Я не о галлюцинации, а об амнезии, – ответил Сервас. – Она, если не ошибаюсь, являет собой противоположность воображению?

– Я же говорил, что никого там нет. Лучи фонарей метались между коричневыми стволами, жарили в наводящих страх глубинах леса. Ночь бездонна. Ночь подобна снегу, она все уравнивает, поглощает, скрывает. – Здесь следы. Свежие.

– В каюте и службах взяли биологический материал и сделали анализ ДНК, – сказал комиссар. – Судя по всему, обитатель каюты регулярно ее убирал. Тщательно – но недостаточно. Один фрагмент «заговорил». В последнее время наука сделала огромный шаг вперед… Стелен снова откашлялся и посмотрел в глаза Сервасу. – Короче, Мартен… Норвежская полиция отыскала след… Юлиана Гиртмана.

У каждого признака цивилизации есть признак варварства; каждый свет борется с ночью; каждая дверь, за которой горит очаг, скрывает дверь, что прячется во тьме.

"И главное, в первый же день такая лажа: шум, крики, голые бабы, чуть не стрельба... Я сразу должен был догадаться, что из-за тебя! Андрюха, там, где ты, всегда какая-то хрень!"

"Там, в тёмном подвале, располагалось место, куда я всегда приходил, чтобы забыться. Я называл его «подвальчик», хотя он имел официальное имя – бар «Бар». Владел им, как несложно догадаться, человек с чрезвычайно богатой фантазией."

"Дети, на вопрос родителей о грядущем выборе профессии, уверенно отвечают: «Пойду в рэкетиры». А родители задумчиво кивают в ответ: «А что, там неплохо платят, в отличие от нашего НИИ…"