Он напоминает мне королевскую кобру. Бесшумный, смертоносный и заставляющий вас бесконечно гадать, в какой момент он на вас набросится.

Римская лагана готовилась в печи вместе с разнообразными наполнителями, которые выполняли функцию жидкости; потом появился обычай варить пасту в бульоне или кипятке, а затем — в молоке. Так появилась лазанья, один из самых старых видов пасты. В эпоху Возрождения итальянская кулинария была возведена в ранг искусства. Именно тогда родились первые кулинарные книги.

Фриттату в любом варианте положено есть сразу: чуть остывшая, она уже режется кубиками для закуски под аперитив. А вот неаполитанцы готовят свою фриттату со спагетти заранее и едят на следующий день, нарезанную, как пирог. Говорят, что, только настоявшейся, она вберет в себя полностью все ингредиенты.

На озере Гарда все вертится вокруг озерной кухни, озерной и речной рыбы. Только здесь можно попробовать «карпиони» — рыбу лососевых пород с нежным розовым мясом: водится она лишь в озере Гарда, и некоторые рестораны готовят ее исключительно по предварительному заказу.

Лигурийская кухня пронизана запахом базилика. В ступке вместе с оливковым маслом, чесноком, сыром и кедровыми орешками базилик превращается в песто, известный во всем мире лигурийский соус. От супов до пасты и ризотто — трудно найти блюдо, где лигурийцы не использовали бы любимый соус!

Весной королевой кухни в центральных регионах становится дикая спаржа. За ней идут «на охоту», как за трюфелями, выбираясь в холмы за городком. Но лучший весенний рецепт из этой серии, пожалуй, ризотто с садовыми травами. Любите супы с молодым щавелем или весенней крапивой? Попробуйте приготовить такое ризотто!

Однажды мы все вернемся! Я приеду в любимый тосканский борго, мы с подругами будем рассказывать истории при свечах под бокал кьянти, а бабушка Анна или тетушка Лучия поделятся фамильным рецептом, который узнали еще от своих бабушек. Потомок старой семьи достанет с полки пыльную древнюю книгу с фамильным древом на первой странице, а доброе привидение напоет из темноты забытую песенку.

Хочу целовать его. Быть с ним. Сейчас. Всегда. Снова и снова.

Его дыхание обжигает мою кожу. В каждом его вдохе бьется мой пульс, в каждом мучительном выдохе – вся моя жизнь.

Никто лучше меня не знает правил этой игры. Брать, что дают. Ничего не давать взамен. Уходить, не прощаясь

Итак, все в этом мире шло своим ходом – за исключением всего остального, что решительно шло наперекосяк.

Слова подчас обладают куда большей властью, чем магия…

Червячок сомнения проник в чертоги матушкиного разума, однако, оказавшись в столь непривычной для себя обстановке, несколько растерялся.

– Мы обязаны говорить правду. Но быть честными нас никто не заставляет.

Иногда приходится творить добро, чтобы наказать человека.

— Я люблю тебя аж до самого Северного полюса, — добавила сестра. — А я люблю тебя до самой Луны! — А я — я люблю тебя до бесконечности! Ты задумалась на мгновение, ибо что могло быть больше бесконечности? В зеркале я увидела, как твои глаза наполнились слезами. … Где-то через час ты пришла ко мне в кухню — веки голубые, розовые губы — и сказала: — А я люблю тебя до конца времен.

… (она) носила свои колкости с той же непринужденностью, с какой другие носят драгоценности.

Жизнь тебя не пощадила, но и ты не дала так просто себя угробить. И правильно сделала. Жизнь — это череда испытаний. И главное, не дай себя сломать мужчине, ты стоишь большего.

Только вы можете решить, каким образом извлечь позитивный момент из каждого события. Это — единственное, что мы действительно можем контролировать.

Когда у тебя кончаются силы, можно взять немного у других.

Тридцатилетняя женщина — такой же подросток, как и все остальные.

Ситуация вышла из-под контроля. Один крошечный виртуальный удар по самообладанию – и карточный домик посыпался на глазах. И даже приписка под тем злополучным снимком: «Прости, это не тебе» ничего не изменила.

Кирстен с трудом сглотнула. Попыталась успокоить дыхание – и не смогла. Кровь стучала в висках, перед глазами плавали искры. Она с трудом различала его лицо в тусклом свете с парковки, а теперь узнала – и сердце едва не выскочило из груди. Он что-то сделал с глазами и ртом, подсадил волосы и изменил их цвет – если это не парик! – но у нее не осталось сомнений. Это он.

Интересно, та, другая, табличка на месте? Надо же, не исчезла! Прикреплена к перилам мостика: ПЕНИТЕНЦИАРНЫЙ ПСИХИАТРИЧЕСКИЙ ЦЕНТР ШАРЛЯ ВАРНЬЕ. Проехав по дороге, окаймленной сугробами, с вершинами на горизонте и домами в центре, Сервас словно бы сел в машину времени.

– Воображение находится в рамках от нормального до патологического и включает в себя сны, фантазмы, галлюцинации, – сказал сидевший в кресле Ксавье. – Я не о галлюцинации, а об амнезии, – ответил Сервас. – Она, если не ошибаюсь, являет собой противоположность воображению?

– Я же говорил, что никого там нет. Лучи фонарей метались между коричневыми стволами, жарили в наводящих страх глубинах леса. Ночь бездонна. Ночь подобна снегу, она все уравнивает, поглощает, скрывает. – Здесь следы. Свежие.

– В каюте и службах взяли биологический материал и сделали анализ ДНК, – сказал комиссар. – Судя по всему, обитатель каюты регулярно ее убирал. Тщательно – но недостаточно. Один фрагмент «заговорил». В последнее время наука сделала огромный шаг вперед… Стелен снова откашлялся и посмотрел в глаза Сервасу. – Короче, Мартен… Норвежская полиция отыскала след… Юлиана Гиртмана.

У каждого признака цивилизации есть признак варварства; каждый свет борется с ночью; каждая дверь, за которой горит очаг, скрывает дверь, что прячется во тьме.

"И главное, в первый же день такая лажа: шум, крики, голые бабы, чуть не стрельба... Я сразу должен был догадаться, что из-за тебя! Андрюха, там, где ты, всегда какая-то хрень!"

"Там, в тёмном подвале, располагалось место, куда я всегда приходил, чтобы забыться. Я называл его «подвальчик», хотя он имел официальное имя – бар «Бар». Владел им, как несложно догадаться, человек с чрезвычайно богатой фантазией."

"Дети, на вопрос родителей о грядущем выборе профессии, уверенно отвечают: «Пойду в рэкетиры». А родители задумчиво кивают в ответ: «А что, там неплохо платят, в отличие от нашего НИИ…"

Девушки мимо ходят, и я слышу: «Ну где же этот Попов, почему он не идет?» И я говорю: «Знаете, Попов — это я». Они: «Да ладно, мальчик, перестань шутить, мы ждем комментатора».

…он умудрился после пит-стопа стартовать с пятой передачи. Это даже на обычной машине сделать очень тяжело. Говорят, ему пригодился опыт спортпрототипов, где надо было беречь технику, там длинные отрезки, надо ехать быстро.

Все сложилось, как сложилось. Сенна ушел из жизни, как жил, на скорости триста километров в час, и ушел лидером Гран-при.

...Так что меня никто никогда никуда не устраивал. Это, может быть, главный миф, который я очень часто о себе слышал. И он чуть-чуть меня задевал. Больше скажу: никогда не мечтал работать на телевидении, да и журналистом вообще. Просто искренне полюбил гонки.

Прост и Алези были партнерами по команде еще в 1991 году, а потом долгие годы дружили, но на этом, увы, их сотрудничество прекратилось. И пройдут еще годы, чтобы раны затянулись, и они стали вновь пожимать друг другу руки и вместе смеяться, вспоминая прошлые эпизоды…

На самом деле перед вами и не автобиография, и не академическое резюме гонок. Перед вами то, что я помню с 1990-го, когда увлекся Формулой-1, по 2002-й, когда вернулся в Москву из Монако.

-Саша, твой брат опять показывал балерин? Ники, я не знала, что ты увлекся бале-том! Княжны хихикнули, фыркнул и младший брат Николая Михаил, Георгий, считавший себя взрослым, постарался спрятать улыбку. Бедного Ники то и дело терзали разными намеками по поводу женского пола, словно у цесаревича других интересов не имелось.

Матильда снова повалилась на постель, но теперь на спину, вздохнула: -Не решился. Просто подарил колье и обещал заботиться о моей карьере, - в голосе звучала ирония, ручка сделала в воздухе плавный изящный жест. – Такой… заботливый… -То есть, цесаревич подарил тебе колье и обещал заботиться? -Ну, да. -И ты?.. -Сказала, что он не сможет жить без меня.

Императорскую семью, которая в Санкт-Петербурге отправилась прямо в Казанский Собор на торжественный молебен, встречала такая толпа, что пробиться сквозь нее оказа-лось трудно. Народ был готов на руках нести карету с чудесно спасенным государем. -Ваше Величество, вынуждены каникулы объявить, все одно – студенты и школяры не учатся, то и дело кричат «Славу!».

Но сейчас её беспокоило другое – слова гадалки явно начали сбываться. В празд-ничном гаме и суете Москвы Матильды явственно чувствовала приближающуюся беду. Произойдет что-то не просто нехорошее, но ужасное, какая-то большая трагедия. И все случится именно тогда, когда Ники наденет корону на голову Аликс. Теперь Матильда в этом не сомневалась.

Аликс ответила бабушке: «Вы ошибаетесь, дорогая бабушка. Россия – не Англия. Здесь не нужно стараться, чтобы завоевать любовь народа. Он считает своих царей Божествами, от которых исходят все милости и блага. А петербургское общество – это величина, которой можно прене-бречь. Мнение лиц, его составляющих, и их зубоскальство не имеют никакого значения. Бороться с ними ниже моего достоинства».

-Саша…, - привычно протянула Мария Федоровна страшно не любившая крепких выражений из уст супруга. Но тот к замечаниям давно привык и не обращал внимания. Мария Федоровна перевела взгляд на цесаревича. Увиденное неприятно поразило. Кажется, Ники аплодировал яростней всех и не отрывал взгляда от маленькой Кшесинской.

... Эх вы, совы-порицатели! Души, спящие во мгле! Да когда бы не мечтатели, Что бы было на земле?! Вы бы вечно прозябали Без морей и островов, В самолетах не летали, Не читали бы стихов. Не слыхали б, как роняет Май росинку в тишине, Не видали б, как сверкает Спутник в темной вышине. Что б вы там ни говорили, Но, наверное, без них Вы бы до сих пор ходили В шкурах пращуров своих!

— В чем смысл твоей жизни? — меня спросили. — Где видишь ты счастье свое, скажи? — В сраженьях, — ответил я, — против гнили И в схватках, — добавил я, — против лжи! По-моему, в каждом земном пороке, Пусть так или сяк, но таится ложь. Во всем, что бессовестно и жестоко, Она непременно блестит, как нож. ...

Мы в дальней разлуке. Сейчас между нами Узоры созвездий и посвист ветров, Дороги с бегущими вдаль поездами Да скучная цепь телеграфных столбов. Как будто бы чувствуя нашу разлуку, Раскидистый тополь, вздохнув горячо, К окну потянувшись, зеленую руку По-дружески мне положил на плечо. Душа хоть какой-нибудь весточки просит, Мы ждем, загораемся каждой строкой. ...

Они без слов понимали друг друга, И не было в мире сердец нежней. Он бурно любил. А его подруга Любила, быть может, еще сильней. Есть множество чувств на земной планете, И все-таки, что там ни говори, Навряд ли найдется прибор на свете, Способный измерить накал любви.

Какой же любви она ждет, какой? Ей хочется крикнуть: «Любви-звездопада!

Друзья мои! Понять совсем не сложно, Зачем я больше лирику пишу, Затем, что быть сухим мне просто тошно, А я — поэт сугубо молодежный, И вы об этом помните. Прошу!

Но потом я обнимаю Турмалин в ответ, потому что мне этого хочется. Нет никакого скрытого умысла, как и тогда, когда я обняла Ворона. И это не прощание. Это привет.