Семь лет назад на расследование убийств бросали все силы. Тогда раскрываемость по убийствам во многих городах области достигала практически девяноста процентов. Я, искренне веривший, что каждое убийство должно быть раскрыто, даже не ожидал, что в моем поле зрения может появиться «висяк», не говоря уже о том, что он будет касаться родственников Линдан.

Широко потянувшись, словно после долгого рабочего дня, я снимаю фальшивые очки без линз в черной оправе и маску.

Оглядываясь назад, могу сказать, что сегодня не возникло ни одной серьезной накладки. Если придираться, то у меня возникло легкое беспокойство, когда в баре разговор зашел об убийствах через сайты знакомств, которые в последнее время будоражат общественность.

И тут до меня доходит. Она только притворяется пьяной, а сама совершенно трезва. С чего я это взял? Когда мы вышли из такси, на ее лице мелькнуло выражение, от которого у меня мороз пробежал по коже, — таким оно было холодным.

Чем же я занимаюсь в свои годы… Тридцать два года, холост. Так думает она, хотя на самом деле мне сорок два, и у меня есть жена и ребенок.

И тут мой взгляд замирает на одной из строчек. Я не сразу понимаю смысл написанного. Меня охватывает смятение, сердце бьется быстрее. Что это значит?.. В следующее мгновение по спине пробегает холодок, меня осеняет. Как по мановению, все «странности», словно стоп-кадры, выстраиваются в ясную последовательность.

Ю смотрит на меня с мольбой. Но почему? О чем бы я его ни спрашивал, он почти не отвечал; так почему сейчас просит бросить ему спасательную шлюпку? Что, черт возьми, происходит?!

Вдруг на торце обложки я заметил двойной шов. Между двумя плотными слоями кожи обнаружи- лось потайное отделение. Я извлек из него сложен- ное письмо, и сердце мое забилось в предвкуше- нии продолжения истории, рассказанной Андреем Извольским…

— Плохие новости, Ваше Императорское Вы¬сочество… Накануне ночью застрелился Штейн… Тело обнаружили в Неве утром. — Баур, вы обладатель удивительного дара пор¬тить мне и без того испорченное настроение. — Я уже распорядился усилить вашу охрану, Ваше Императорское Высочество! — Значит, уже четверо…

Порядину он определенно нравился. Молод, но уверен в себе. Не боится признаться, что чего-то не знает. Нет в нем той незрелой наивности, при- сущей теперь многим молодым людям, хотя этот уже воевал, стало быть, видел жизнь… и смерть. С его внешностью и титулом он легко мог бы по- полнить армию столичных бонвиванов, протираю- щих паркеты в танцевальных залах и волочащихся за дамами.

Да, вы правы, подполковник… Я попал под экипаж. Вы лишь немного ошиблись с местом, где это произошло. Это произошло не в Петербурге, а при Дарданеллах. Я некоторым образом попал под экипаж турецкого фрегата. Бальмен густо покраснел. Между тем Извольский продолжил: — Нога, как вы заметили, теперь не вполне здорова, но уверяю: это временно, а вот пальцы пришлось оставить на палубе.

Ямщик, испуганно хлопая жиденькими ресницами, провожал выходящего пристава каким-то умоляющим взглядом. Картуз в его руках при этом превратился в замусоленную тряпку. Выхин явно перестарался, от до смерти перепуганного свиде¬теля толку было как от бродячей собаки на охоте. Извольский решил действовать лаской. Он отложил от себя лист опроса и улыбнулся.

Июнь тысяча восемьсот девятого года выдался в Петербурге знойным. Огромные окна в кабинете были распахнуты настежь, но тем не менее легкие занавески не улавливали ни малейшего дуновения. Следственный пристав управы благочиния города Санкт-Петербурга при недавно учрежденном высочайшим указом Министерстве внутренних дел граф Андрей Васильевич Извольский сидел откинувшись на спинку кресла.

Все эти десять лет мне казалось, что я сражаюсь за свою семью, в то время как в действительности лишь загонял ее в угол! Ведь именно я, всецело доверяя сестре, ввел этого дьявола в свой дом.

Я не могу ничего рассказать мужу, он не должен догадаться. Долго лежу неподвижно в темноте, ожидая наступления следующего дня. Встаю и запихиваю в сумку необходимые документы — всё, что удалось сохранить. Доказательства. Следы. Моя история.

Выступать против своего сына в суде — это странно, жестоко и отвратительно. Тем более что в глубине души я знаю: выдвинутые обвинения — ложь. Но любой, кто „сбежал с корабля“, немедленно демонизируется.

Меня душат слезы. Я поражен и шокирован злобными высказываниями моих детей о матери. И все же это не мешает мне молча сопровождать дочь, когда она идет заявлять в полицию на собственную мать!

Послушайте, давайте не будем дискутировать. Либо вы доверяете, либо нет. Все, с кем я сотрудничаю, не задают вопросов, они мне верят! Я не приемлю, когда мои слова ставят под сомнение, это вопрос репутации!

Прохожие не замечают пару, молча и отрешенно бредущую мимо них. Они не смотрят в нашу сторону, мы зомби. У нас нет денег на автобус. Наша зарплата урезана на девяносто процентов.

Второпях пристегиваюсь, хотя всё равно никто уже не видит. Мелькают за окнами скупые огни фонарей, и в голове бьется только одно: кинотеатр «Октябрь». Я разберусь, какого чёрта там происходит, — в эту ночь и в этот час.

Стас не слушал её. Его завораживало озеро, которое лежало под ними в десяти метрах, словно зеркало, отражающее небосвод из мелких небесных тел. Оно манило Стаса своим особым свечением, перемешивая блики светлячков, тени пещеры и загадочные малочисленные источники света под водой, еле просачивающиеся узкими полосками сквозь трещины… Какая-то магия.

В пещере было прохладно и сыро. Песочные часы из сталактитов и сталагмитов не спеша по каплям отсчитывали время. Хотя природе не требовалось его значение. Чем дальше, теперь уже два избранных, проходили извилистый проход, тем становилось прохладней. Лампочка телефона освещала обнаженные горные породы, которым давно уже исполнилось миллионы лет.

В комнате перед мутным поцарапанным зеркалом стояло наваждение, нагое и прекрасное, и расчёсывало прохладный ливень шёлка, ниспадающего до бёдер. Заметив мелькнувшую в зеркале тень, наваждение, едва не потеряв равновесие, обернулось, отшатнулось и вспыхнуло.

Занятие кончилось, ребята разошлись по группам. Огненная девочка дорисовывала свою картину. Древний человек выгуливал древнюю лошадь, придерживая её за тоненькую бусиновую ниточку, обвитую вокруг могучей шеи и путающуюся в роскошной золотисто-алой в лучах закатного солнца гриве.

Каждое утро завод открывал свою пасть и проглатывал обитателей квартиры. Цветок видел это из окна. Каждый день железные ворота открывались. Огромный механизм запускался. По рельсам шли бесконечные поезда, груженные сырьём. Завод поглощал его и выплевывал партии готовых изделий на рынки и в магазинчики.

Люди не особенно верят в пророков, но только до момента пока с ними не встретятся

Обычному же человеку всегда приходится самому искать выход – или заработать хотя бы на один день жизни, или сделать свою жизнь хоть на одну ночь упоительной.

А что вы скажете, если мы вам заплатим за то, чтобы вы перестали творить?

Благо тем, кого сыновья убивают во сне, такие отцы и не знают, что их постигло ночью, их сон мгновенно срастается со смертью

Он считал, что хлеб и рукопись в своей основе служат одному и тому же: кому-то ублажает желудок, а кому-то насыщает человеческий дух.

Поди знай, кто тот палач, который поднимет топор…

Уже на грани сна и яви перед ее мысленным взором предстала несбывшаяся жизнь: здоровый, розовощекий брат, с аппетитом уплетающий грушу, мама с чистой, без единого синяка кожей, и она сама, кружащаяся в танце с мужчиной с портрета, своим настоящим отцом. Только вот той жизни не суждено было случиться.

Волею судьбы два незнакомых человека оказались связаны друг с другом. А станет ли эта связь крепче со временем или же разорвется совсем — знали одни только боги.

Все же она была права, когда предпочитала поначалу думать о людях плохо. Здесь она точно не ошиблась.

— Иногда ты бормочешь во сне. Ты зовешь маму, а потом обещаешь, что позаботишься обо мне. Но, Иона… кто позаботится о тебе?

— Клянусь, я защищу тебя. — Повернув голову, Вейлин мягко поцеловал ее ладонь. — Чего бы мне это ни стоило. — Именно этого я и боюсь, Вейлин. Кто защитит тебя самого?

— Я всегда буду возвращаться к тебе, Иона. — Вейлин посмотрел на нее снизу вверх и мягко улыбнулся. — Всегда буду возвращаться к хозяйке моего сердца.

Нет сомнения, люди в раю, если там найдется хоть одна единственная стена, будут исписывать ее граффити, заклеивать плакатами, клеить объявления, вывешивать призывы и названия фирм везде, куда дотянутся...

О том, что нам дано, заботиться мы не умеем, и окажись в нашем распоряжении даже рай, все было бы примерно так же

— Ни один ребенок не выбирает обстоятельства своего появления на свет. Богатые родители или бедные, высокие, а может, низкие. Мы рождаемся, а уже каждое наше последующее действие и поступок определяют дальнейшую жизнь.

Я Ви Соларис. Если пожелаю что-то сжечь, так тому и быть.

Я слишком похожа на жителей Севера, чтобы быть южанкой. Во мне слишком много от жителей Юга, чтобы я могла жить на Севере. То же самое касается Востока и Запада. Мне нигде нет места, и все из-за какой-то глупой магии и слов одного человека, чье имя вы даже не знаете.

Ты сделана не из нежности, а из ушибов. Видела ли ты в своей жизни что-нибудь красивее синяка, похожего на цветок?

Гордость — опасная броня: чем дольше носишь, тем труднее ее снять.

Любопытство ведет к путанице в мыслях, а влечение — к обману.

Ты самое прекрасное бедствие, какое я когда-либо видел.

Жизнь — театральная постановка, пьеса в пяти действиях. Осталось только понять, трагедия это или комедия.

Больше всего в мироздании ей хотелось обнять обладателя души. Прижаться к широкой груди в черном кителе, зарыться пальчиками в каштановую шевелюру, поцеловать обветренные губы и произнести с придыханием его имя.

— Чего стоит наша жизнь, Стейнер, если проживать ее на коленях?

— Все дело в том, что они два параллельных минуса, — произнесла с усмешкой Королева Душ. — Будут идти плечом к плечу, но каждый своим путем, не видя, что истина и ответы в них самих.