Короткая очередь в грудь, и полицай повалился, как сноп. Сашка даже успел увидеть его расширенные от ужаса глаза. Канунников действовал, как разжимающаяся сжатая пружина. Второй, под навесом, сразу испуганно повернулся, сжав топор в руках. Сашка тут же от пояса, не целясь, свалил врага второй очередью и бросился в дом. Только быстрее, пока никто не очухался!

Хлестко ударил винтовочный выстрел, стегнув по кустам и елям. Какая-то птица сорвалась с ветки и в страхе улетела в глубь леса. Женщины опешили, а потом шарахнулись в сторону от телеги. Полицай, так и не сумев освободить ремень, ткнулся лбом в сено и замер.

Не успел полицай толком испугаться, как Сашка рванул его к себе за ремень, перепоясывающий шинель, тут же повалил на снег и, зажав рукой Митяю рот, тут же ударил его трофейным штыком в грудь. Лезвие с трудом пробило сукно ткани, но лейтенант, не задумываясь, навалился на врага всем телом, вгоняя сталь еще глубже, в самое сердце.

Мысли постепенно улетучивались из головы по мере того, как приближался немецкий бронетранспортер. Холодок пробегал по спине: вот сейчас начнет работать оттуда пулемет, и ни за каким деревом не спрячешься. Гранату бы сейчас, но гранат не было.

И вдруг выстрел - и рядом с головой поднялся фонтан. Бац - второй! Плеснуло у плеча. Бац - третий! У ноги. Мелькнула отчаянная мысль нырнуть. Но это конец: на глубине течение было еще сильнее, его немедленно засосет в водоворот. Колька пытался не паниковать, греб упорно, отчаянно, но сносило еще сильнее.

Колька жаждал крови рыжего, Швах – Колькиной. Орудовал быстро, удары острые, подлые, четкие – ребра, пах, подбородок. Колька отражал, ловил, увертывался, но уже пропустил один, второй, и из рассеченной брови полило, закрывая глаз.

Пельмень привычно ушел с линии атаки – мелкий на разгоне пролетел мимо, открыв путь к защищаемой зазнобе. Опомнился, ринулся снова – Андрей снова увернулся и снова ухватил дурачка за поросячью мордочку. Тот заорал, размахивая своим дурацким ножиком, пытался пинаться.

Яшкина пятерня, потом вторая, сама его глупая голова появилась. Андрюха ухватил его под микитки, помог взобраться, потащил подальше от края, а тот лишь хрипел, хватался руками и сучил ногами. Вывеска у него была попорчена капитально, из носа кровило, один глаз смотрел в сторону, второй заплыл до полной невидимости.

Мертвецы остались на снегу, а Александр, стуча зубами, переоделся - и лишь потом понял, что палят уже по нему, что вокруг на снегу места живого не осталось, все взлетали фонтаны снега – а ему хоть бы хны. Он, блаженно отходя в тепле, ощущал себя на небесах, где ни болезни, ни печали.

Ослепший мехвод сквернословил, плюясь, командир орал: «Назад! назад!», скрежетала коробка. Танк пытался дать задний ход, но гусеницы буксовали на нарастающей ледяной каше. Заливало машину - и вода с облегчением тотчас останавливалась и замирала.

Некстати вспомнилась странная смерть Шатровой. Встреча в кафе на набережной с неопознанным персонажем, причем говорил, в основном, персонаж, а Анна Владимировна слушала. Вышла из кафе сама не своя, потухшая, какая-то «роботизированная». Наутро влила в себя убойную дозу уксусной эссенции – на что никакой уважающий себя самоубийца не пойдет…

Этот тип тоже умел втираться в доверие. В голове уже шуршало от выпитого. Откуда ни возьмись, появились триста рублей в почтовом конверте. За что? Да ни за что, сочувствия ради. Есть еще двести, если товарищ выслушает. Ведь это хорошая сделка – получить деньжат только за то, чтобы послушать? Подумав, Константин согласился, выслушал.

Оперативники в Ленинграде догнали пресловутый троллейбус. Опросили, кого успели. Вроде кто-то похожий вышел пару остановок назад. Район прочесывали, показывали фотографии предполагаемого преступника. Кто-то видел, как человек с похожей внешностью поймал частника. Номера машины, конечно, не запомнили.

Мелькнула мысль: недавно где-то видел эту машину. Распахнулись двери, одновременно выпрыгнули двое – поджарые, в темном, на лицах маски – а ля Фантомас. У обоих стволы. Все произошло мгновенно, Павел не успел даже вздрогнуть. - На месте, не шевелиться! – гаркнул субъект в маске на чисто русском. - Кто пошевелится, стреляем!

Ильинский был бледен, как мертвец, но вел себя с достоинством. Офицеры усадили его на заднее сиденье, Павел осматривался. Ильинского наверняка вели. Вряд ли эти люди проспали или забыли. Они где-то рядом, кусают локти, но не могут пойти против группы вооруженных сотрудников КГБ.

К сожалению, черного выхода в заведении не было. Вернее, был, но не для всех. А бегать и выпрашивать ключ было неудобно. Мария покинула дамскую комнату черед пять минут – уже без очков и парика.

Весь пол в коридоре был залит водой, по ней плавали какие-то бумажки. Лена поспешно выловила свою сумку. Фунт наклонился и что-то поднял: - Это, кажется, тоже твое… У него в руках была записная книжка в черном переплете. Та самая книжка, которую Лена нашла в старом пианино. Книжка раскрылась, Фунт заглянул в нее. - Ух ты, - проговорил он с интересом. – Тут у тебя какой-то необычный шифр…

Но самое главное – в кладовке не было кота! Если насчет кухонной утвари тетя Маша могла ошибиться, то кота Лена видела своими собственными глазами. Он только что вошел в эту кладовку, победно подняв хвост – и бесследно исчез…

Она пошла в указанном направлении, думая, что завещание неизвестного Согурского принесло ей одни пустые хлопоты. Завещанный ей дом расположен в настоящей дыре, куда не ходит ни один автобус, и даже не в самой этой деревне, а на отшибе, где никто не живет… А она сдуру подписала бумагу, что не станет этот дом продавать… С другой стороны, что ей оставалось?

Луч не задержался в пудренице – он вырвался оттуда, причем стал гораздо ярче, гораздо сильнее, гораздо материальнее, он словно действительно превратился в золотое копье… И острие этого копья ударилось в темную доску иконы. И эта доска на долю секунды вспыхнула ослепительным оранжевым светом… И тут же погасла. На стене больше не было иконы. Вообще ничего не было.

Лена с ужасающей ясностью поняла, что этот лес – самое последнее, что она увидит в своей жизни. И эта вонь от немытого мужского тела – последнее, что она ощутит. Потому что очень скоро они сбросят ее тело в омут, и ее никогда не найдут. А если найдут, то не опознают – некому опознавать.

В это мгновение поезд резко дернулся и тронулся, и, поскольку я сидела по ходу движения, я не удержалась и съехала со своей полки. Да-да, прямиком к нему в объятия… Он успел меня подхватить и весело расхохотался: — Татьяна, мы еще и от платформы не отъехали, а вы уже пристаете!

Вдруг дверь одной из гримерок резко открылась, и в темноте перед нами предстала чья-то сгорбленная фигура. От неожиданности я подпрыгнула, но тут же взяла себя в руки, потому что фигура мрачно сообщила голосом Валеры: — Нет, это не мы! Но когда узнаем, кто это сделал, то жестоко покараем!

— Ух, призраки эти! Я пытаюсь вспомнить, встречал ли я вообще людей, которые верят в подобную фигню, и так и не припомнил! Какие привидения? Какое прошлое? Хотя, конечно, это было бы просто замечательно — в отчете для страховой написать, что трос перерезал замученный здесь два столетия назад пленник, так что пусть судятся с его потомками!

Да-а-а, тут было над чем подумать. Очередная зацепка дала осечку. Позавчера мы уже успели первый раз наведаться в больницу к Светлане, где она уже лежала вторые сутки после того, как рухнула с потолка сцены…

В этой поездке в Петербург мне явно везло на красавчиков, правда, теперь мне было не до этого. А жаль! Один из пришедших был высок, плечист и улыбнулся мне так, как будто бы он был не полицейским, приехавшим по вызову, а молодым человеком, который пришел на долгожданное свидание.

Наручники Макс доставал левой рукой, а правую держал наготове. И, как оказалось, не зря. Стульчик дернулся, собираясь бежать, но Макс осадил его на самом взлете. Даже поправку на движение головы правильно взял, въехал кулаком точно в подбородок. Стульчик рухнул как подкошенный.

Женская психология - штука тонкая, если вещь хорошая, то берегут ее круглый год. Зимой носят, а летом проветривают, чтобы моль не завелась, пальто могли в любое время забрать из шкафа, Макс не стал бы прятать в нем деньги. Но, видимо, взломщик думал по-другому. Макс сунул руку в карман пальто, а там «котлетка».

Стрелять Макс не стал, дикой кошкой перескочил через стол и толкнул Дутова головой. Майор налетел на аквариум с рыбками, ударился плечом об острый угол, послышался треск стекла. Пистолет вылетел из руки. Макс удачно приземлился на ноги, но ударить не успел. Дутов махнул рукой, пришлось уклоняться.

Макс переступил порог, нос защекотал запах пороха. Рябков сидел на кухонном стуле упершись, грудью в стол, в затылке дырка, холодильник заляпан кровью и мозгами. И стул стоял на двух ножках, и тело под таким же наклоном, как труп не упал, непонятно.

Девушка пугливо вздрогнула, попятилась, рукой коснулась двери. Но Скаут вынул из кармана кнопочный нож, щелкнуло выскочившее лезвие. Пистолет оставил за поясом, значит, не пугать собирается, а убивать.

Макс выдернул гнездо, просунул руку, нащупал сразу несколько пачек с приятной на ощупь нарезной бумагой. Деньги ни с чем не перепутаешь, мало того, он даже понял, что это доллары. И точно, четыре пачки по сто «франклинок» в каждой. Сорок тысяч долларов. Нормальный улов!

— В свете солнца видны пылинки. Мне это не нравится.

— Такое бывает. Когда люди сюда приезжают, их всегда с непривычки в сон клонит. Воздух тут очень чистый. Кислорода много, — Лиза, продолжая говорить, подхватила сумки и повела Таню за собой вдоль шоссе. — Деревья всюду.

— А это что за место? Лиза неопределенно взмахнула рукой. — Ну, по местным суевериям там у нас возится всякая нечисть. Туда редко кто ходит, а если и ходят, то только с оружием. Народ в глубинке, он обычно во всякую нечисть верит больше, чем в свое светлое будущее.

А если уж кто-то так заморочится, чтобы предложить Тане работу, то значит и платить будет много, а тогда уже и сама Иванова отпуск отложит. Ведь лучше хорошего отпуска может быть только огромный гонорар.

Новый день — новые возможности. Так сказал бы кто-нибудь другой, но Таня сейчас бурчала себе под нос совершенно иное: — Новый вечер — новое желание скорее лечь спать.

Пиджак сняла и аккуратно сложила, оставшись в простой белой футболке. Всё. Теперь — образ «путницы», никакого глянца, только реализм и лёгкая пыль казахстанской правды.

Мельников всё так же сдержанно смотрел на меня. В душе царапались кошки, словно я была когтеточка.

А я всё ещё сижу в автобусе с женщиной, одетой как флуоресцентный попугай, и понимаю: иногда самую важную информацию приносит тот, кого труднее всего слушать.

— А! Не хочешь говорить. Ну-ну. Я — журналист. Всё равно узнаю! — Юлиана подмигнула и сделала глоток своего кофе. Серая жидкость расплескалась, источая запах, достойный научной экспертизы. Если в аду и подают кофе — он точно такой.

— Ага. И ни разу не подумали, что вода — жидкость. Она течёт. Вниз. Например, ко мне, — буркнула я. Любаня деловито вошла в квартиру, оглядывая потоп, как арт-объект. Женщина с лицом налогового инспектора, который уже точно знает, что вы скрыли доход.

Отец всегда говорил, что оружие — это не просто предмет, а часть истории. Он учил меня уважать его, и понимать, что за каждым экземпляром стоит жизнь и судьба человека. Я помню, как он говорил: «Каждый выстрел — это не просто звук. Это история, которую нужно помнить». Мы ведь вместе с ним искали редкие образцы на аукционах и в антикварных магазинах.

— Мой отец, Владимир Григорьевич, был настоящим самородком как бизнесмен, — начал Владислав и внезапно остановился.

— Татьяна Александровна, возможно, то, что я вам сейчас предложу, может показаться вам… странным, но выслушайте меня, пожалуйста. Для того, чтобы избежать подозрений со стороны моих родственников, я предлагаю вам появиться в загородном доме моего отца в качестве моей невесты.

В общем, мой отец, Владимир Григорьевич Новоявленский умер. Мне сообщили, что это — самоубийство, но я в это не верю. Я приехал из Австралии, из Сиднея, я там живу и работаю, у меня свой бизнес… Я приехал на похороны и оглашение завещания, которое оставил отец. Но, повторяю, я не верю в то, что отец покончил с собой. Я прошу вас провести расследование, Татьяна Александровна.

Я видела себя на пляжах Золотого берега, где солнце нежно касается кожи, а волны, словно живые существа, играют у моих ног. А еще я представила, как пробираюсь сквозь густые леса, наполненные таинственными звуками и шорохами.

Майе неведомо чувство зависти. Совсем. Напрочь. Костюм, прическа, место действия, освещение ее магически преображают. Обожает делать подарки. Покупки, магазинные марафоны ей всегда в несказанную радость. Тут ни ноги, ни спина усталости не ведают. Покупать можно вечно. А потом, затратив добрый час на примерку пары туфель, свитера, спонтанно подарить их первой же явившейся на глаза малознакомой даме

Какая она в жизни? В моей жизни? Совсем непритязательная. Заботливая. Участливая. Добрая. Ласковая. Совсем ничего от Примы, от триумфаторши, привыкшей к овациям. Конечно, она живет в своем мире. Мире своего искусства. Дозваться ее из него может быть иногда нелегко. Я давно привык, если вдруг где-то на улице она останавливается как вкопанная и что-то начинает пробовать ступнями или кистями рук, как

Майя справедлива в своих суждениях. В оценках. Они бывают резки, недипломатичны. Но обескураживающе правдивы. Интуиция подводит ее редко. Первой ее реакции на человека, актера, режиссера, музыканта можно смело верить.