Капитан отогнал Ролана от крыльца, заглянул за порог и снова схватился за пистолет, на этот раз снял с предохранителя и передернул затвор. Папку при этом он крепко сжал подмышкой, освободив руку, снял с пояса наручники. И бросил их Ролану: — Надевай! — Я не убивал!

Ролан окинул взглядом стол справа от трупа, скатерть сдвинута, на полу перевернутая тарелка, куски сала, кружочки колбасы, вилка валяется, солонка. Сначала упало со стола, затем уже на пол легла женщина. Ножа не видно. Зато на серванте совсем свежая царапина, как будто ножом в него ткнули.

На веранде в луже крови лежала немолодая женщина с жесткими курчавыми волосами каштанового цвета, в байковом халате, глаза открыты, тело в неестественной позе. Правая рука под телом, левая лежит свободно, но под напряжением. Видимо, потерпевшая пыталась закрыть раны на животе, подтягивая под себя руку.

Ролан лежит на земле, пахнет ромашкой, где-то вдалеке уносится вдаль поезд, голова болит, может взорваться, если открыть глаза. Шутка ли, на полном ходу вылететь из поезда и шею не свернуть. Головой сильно ударился, тяжелое сотрясение мозга бесследно не проходит, но с последствиями он будет справляться потом. Сейчас главное подняться и поскорее добраться до ближайшей станции.

Вскочив на ноги, Кныш вдруг выхватил из кармана плаща... длинный трехгранный штык от винтовки Мосина! Сделав шаг, ухмыльнулся: - Ну, что, ленинградочка? Пошалим? Ты ведь уже взрослая...

Убитая девушка оказалась старшей пионервожатой одной из Сыктывкарских школ, звали ее Ирина, Ирина Ивановна Тенякова. Двадцать пять лет, не замужем, комсомолка и вообще – добрая и открытая девушка... Была...

Вот и пистолет проявился! И, вполне может быть, это тот самый «Парабеллум», из которого застрелили кассира и шофера. Если оружия у Котова уже нет, то останется выяснить, как оно попало к Воронкову, и дело, считай, закончено! Если же пистолет все еще у мальчишки, надо искать другой, такой же!

Подобравшись к грузовику по пояс в болотной жиже, Максим забрался в кабину и доложил: - Двое. Похоже, шофер и кассирша. Мертвые уже. В тине все... - А деньги? Там сумка должна быть... как у почтальонов... - Никакой сумки нет!

Убийца же тотчас подскочил к машине... Женский крик... Выстрел... И сразу – еще один...

Выскочив из кабины, Иван Пахомович подошел к древесному стволу... Рядом что-то хрустнуло... Неужели и вправду медведь? Он осторожно выпрямился... и вздрогнул! В грудь ему смотрело черное дуло пистолета!

Воспоминания равноценны яду, убивающему быстрее, чем укус змеи.

Может быть, все мы лишь пыль в небе, голоса на ветру?

Мертвые всегда возвращаются к тем, кого любили!

У того, кто забыл свое прошлое, нет будущего.

— Волосы этого мальчика предвещают пожары, вот увидите!

Каждый человек приходит в мир с ангелом на левом и чертом на правом плече.

Мы орудие не заметили. Мины ложились рядом. Вот-вот накроют нас. Где-то в соседних кварталах городских расположились. Видать, корректировщик с какой-то крыши работал, наводил их. А тут и пушка… Противотанковая, 75-миллиметровка. Это я уже потом рассмотрел. А в тот момент… Аккуратно они высунулись. Ну, и вдарили…

Он сначала из пушки и ударил. Но выстрел выше ушёл, в стене склада дырень проделал. А пулеметчик-танкист по точке нашей строчит, мешки в клочья дербанит. Видать, решили гусеницами нас разутюжить. А тут Кирчик хватает своего фашистского «Шрека» и – через мешки прыгает. Прямо перед танком. Думали, сейчас его в клочья разнесет. А он за «Шреком» своим укрылся.

Ветер поднялся, волны… И всё от берега. Вроде лиман, а волнение поднялось такое, точно в открытом море штормило. Никак причалить не могли. Мокрые все, до нитки. Пару раз лодку чуть о пирс не расшибло. Да только если уж приказ поставлен, то хочешь не хочешь, а причалишь.

Эти двое везде ходили со своими карабинами в руках – на построении, возле походной кухни, на ночь возле себя на нары укладывали. Ни на минуту с оружием не расставались. И постоянно возились со своими карабинами, как с самой любимой игрушкой. А игрушки у ребят были, действительно, стоящие. 98-е «маузеры» - сверкающие, будто только с заводского конвейера, тщательно смазаны, ухожены.

Но удача сегодня была явно не на стороне русских. Стало понятно, что они не рассчитали силы в борьбе с мощью речного течения. Их сносило вниз, не смотря на все попытки как можно быстрее пересечь реку. Стремительное течение в самой середине, как река в реке, держала плоты и лодки русских в своих тисках.

Тут, Трошка, видимо, понял, что главное успокоиться самому и утихомирить устроенную рекой и плотом свистопляску. Он попросту замер, что-то прокричав Кренделю. Скорее всего, что-то насчет того, чтобы тот тоже не шевелился. Все это длилось какие-то доли секунды. Вот, наконец, он обрел точку опоры. Согнувшись над пулеметом, прижавшись головой и лицом к линии прицела, он начал стрелять.

Одна и та же картина повторяется каждое утро. В ротную палатку заходят конвойные во главе с Клаусом. Он кричит: «Подъем», и они продолжают неспешно идти вдоль двухъярусных деревянных нар, с которых неуклюже, суетливо сползают штрафники. Начинается новый день, очередная борьба за выживание.

Вахмистр тяжелый. Им с Дирком приходится то и дело делать передышки. Надолго лучше не останавливаться. Конвойный сделает замечание. Эти замечания фиксируются как штрафные очки. Записей они не ведут, но ни одного замечания не забудут. Служба у них такая. Дирк недоволен, что они взялись за вахмистра.

Это был уже третий допрос, и на всех протокол вел один и тот же старшина, с бабьим, округло-одутловатым лицом и маленькими, точно заплывшими, глазками. Но роста он был огромного. В бараке об этом старшине рассказывали разное.

С Крагиным у Андрея не заладилось в первый же день его появления в роте. Аникин на всю жизнь запомнил ни с чем не сравнимый запах горячих макарон и настоящей свиной тушенки, распространявшийся над окопами.

«И как у них рука поднимается кидать таких в штрафную роту?», - думал Аникин, когда вчера вечером перед строем новобранцев спешно рассовывали по отделениям. Свежие силы для почти обескровленной роты. Иванченков, худющий и щуплый паренек из глухой деревеньки в Тюменской области, с чудовищной быстротой поедал американскую тушенку.

Уклон создавал фашистам прекрасную зону обстрела. От кромки воды берег пологим наклоном уходил вверх, к высоте 200. Где-то за ней – Белые Верхи. Те самые, мать их «вытебеть», которые они должны взять штурмом, выбравшись из самого дна черной грязи. Линия обороны окольцовывала высоту 200 в два яруса.

Ганс на миг замолк. В этой паузе Отто прислушался к шумам, раздававшимся где-то там, наверху, в степи, над их головами. Раздавались одиночные, будто бы запоздалые, выстрелы. Все стороны непонятного, суматошного ночного боя будто одновременно взяли передышку, чтобы прийти в себя и разобраться, где враги, а где свои.

Андрей остро чувствовал необходимость выпить. Слова Зиночки, сказанные ему на ухо, не выходили из головы. Казалось, что они, попав внутрь него, словно зерна неведомого растения, тут же пустили корни и теперь по секундам растут и ветвятся, проникая в каждую клеточку его организма.

Исход боя решила авиация. Пара Пе-2 возникла над степью неожиданно. Их прикрывало звено истребителей И-16. Один за другим пикирующие бомбардировщики стали утюжить немецкую линию атаки. Бомбы и пулеметные очереди сыпались на головы фрицев минуты три. Потом, один за другим, самолеты набрали высоту.

Он делал это зажмурившись и затаив дыхание. Его тощая грудь, а потом - впалый живот ощущали через сукно шинели каждый комочек земли, лежащий поверх мины-«неженки». «Кровавым поносом… Есть шанс» - галопом, лихорадочно скакали в голове Отто мысли. Для срабатывания взрывателя требовалось усилие не менее девяносто килограммов. Хотя нередко эти мины взрывались просто от неосторожного нажатия.

Этот Паульберг, как оказалось, не зря протирал штаны в школе в Наполе. Кое-каким тактическим штучкам их научили. А главное, он умел быстро принимать решения и отдавать приказы. Русский танк прошел линию обороны роты, практически не встретив препятствий. Он, охваченный своим наступательным рывком, практически перелетел траншею.

Когда Отто услышал приказ об отступлении, он не подал виду. Только крепче стиснул зубы. Теперь, когда он стал хорошо питаться, и дёсна немного отошли от цинги, он мог позволить себе такую роскошь – поскрипеть зубами. Многие в батальоне хотели продолжать драться.

Они с Никитой остановились возле пешеходного перехода. Сделали везде эти дурацкие кнопки светофора. Если забыть нажать, можно полдня простоять. На обледеневшей коробочке с кнопкой – надпись «ждите» и под ней черным маркером дописано: «чуда». Илья не раз уже обращал внимание на проделки шутников-вандалов. Обосраться как мило. «ждите чуда». «Ждите любви». «Ждите Иисуса».

Он проник в мое хрупкое сердце, когда я хотела, чтобы весь остальной мир держался от него подальше.

Но невозможно попросить Землю перестать вращаться и дать минутку перевести дух, даже если ты в этом очень сильно нуждаешься. И вот ты наблюдаешь, как все остальные берут себя в руки и продолжают жить, а ты попросту не можешь.

В полумраке его глаза еще красивее, и в их глубине я вижу свое отражение. Не сломленную девочку, которой была полгода назад, а человека, которого любят. Достойного любви. Должно быть, так и есть, потому что сердце Зака в моих руках, и это сокровище, уверена, я буду лелеять всю оставшуюся жизнь.

Я приму на себя боль, ее и свою. Я смогу это вынести. Я непременно все вынесу, если это означает, что Роуэн будет моей. Всегда.

Никто не верит, что их жизнь может измениться настолько быстро, в одно мгновение разлететься на миллион осколков… пока этого не происходит.

Иногда печаль связана не с прошлым, а с будущим. С тем, что могло бы произойти.

Софии потребовалось чуть меньше месяца, чтобы разрушить абсолютно все, во что я верил! Она залезла мне под кожу и будто пробудила от долгого сна. Просто ураганным ветром ворвалась в мой серый мир и окрасила там каждый уголок всеми существующими цветами.

Я не мог себя сдерживать, не мог контролировать, не могсо противляться желанию прикоснуться к ней. Она девушка мечты и совершенно точно станет моей погибелью.

Я всю жизнь убеждал себя, что не существует таких чувств, как любовь и влюбленность. Я говорил себе, что это бред, женские причуды и сказки. А сейчас не знал, как назвать иначе все, что чувствовал и ощущал к Софии. Я хотел ее всю.

Иногда людям нужен год, чтобы узнать друг друга, научиться доверять; а иногда достаточно недели, а то и нескольких часов, чтобы убедиться – человек достоин тебя.

Мы были друг у друга, и этого всегда было достаточно.

– Я буду несчастен всю жизнь, если вы не скажете, как вас зовут, – вымолвил он, протяжно выдыхая. От меня не скрылось, что он тоже задержал дыхание. – Меня зовут София, – улыбнулась я, – и теперь вы обязаны быть счастливым всю жизнь.

Вот как мы с Миной подружились. Она была маленьким гением, а я — маленьким злым придурком.

На фоне темно-синего неба раскачиваются золотые шары, из белой глазури торта торчат высокие розовые свечи. И вот так выглядит любовь — растрепанной и сияющей.

Я не знаю себя без тебя и не хочу знать.