Впереди начало разгораться зарево. Метров сто – сто пятьдесят, на фоне огня виднелись мечущиеся силуэты. Это, скорее всего, наши ополченцы из ЛНР. В нашу сторону стволами не тычут, бегают вокруг огня, а что горит, непонятно. Какие пароли спрашивать, если бежит толпа? Мозг понимает, что свои, но закаменевший палец снять с крючка не получается.

Отобедали на троечку, маршируем на полигон, Жара! Нет, не жара – пекло! Программа для взвода на вечер: минно-взрывное дело и специализация. Старшим стрелкам – по три выстрела из подствольника, снайперам – десять патронов из СВД, гранатомётчикам – три выстрела из РПГ-7, пулемётчикам – отстрелять два короба по сотке из ПКМ.

В 1946 году отправились на виселицу военные преступники и калибром покрупнее. Сначала – десять главных нацистских заправил, осужденных Нюрнбергским трибуналом. Они были повешены в ночь на 16 октября 1946 года. Одиннадцатому приговоренному, Герману Герингу, удалось накануне принять яд и тем самым избежать позорной смерти.

«Союзники» старались не допустить выхода русских за свои границы на Азиатском направлении, тем более, что рядом была Индия – наиболее уязвимая и ценная часть британской колониальной империи. Однако напрямую отказать Советскому Союзу в борьбе с Японией было невозможно.

Сталин предложил именно то, чего больше всего боялись «союзники» и чего любыми средствами хотели избежать. Черчиллю оставалось повторять, что он категорически против вмешательства во внутренние дела другого государства.

На самом деле все гораздо сложнее. Исторический акт, положивший конец войне в Европе, должен был не только зафиксировать прекращение боевых действий, но и новую политическую ситуацию в мире. Так что не в разнице часовых поясов дело.

Советские истребители пытались показать американским пилотам, что те атакуют не немцев, а русских, но тщетно. В итоге нашим летчикам пришлось взяться за «союзников» всерьез: три американских самолета были сбиты, часть пилотов погибла.

В 1946 году к выставке детской игрушки мастер изготовил глиняного обливного петушка. На эту выставку министр иностранных дел СССР товарищ Молотов как-то привел делегацию американских дипломатов. Одному из них петушок приглянулся. Недолго думая Молотов снял его со стенда и вручил иностранцу.

Он просто хотел поиграть с чувствами красивенькой девушки, а в итоге заигрался сам. Да так, что, разыграв дебют, теперь понятия не имеет, как закончить шахматную партию с меньшими потерями.

Хорошая, крепкая дружба держится на пяти простых правилах: помогай, разделяй увлечения, думай о чувствах другого, будь терпеливым, а главное — будь собой. Дружба между королевами пчелиного улья удерживается всего на трех: помогай, не сплетничай про подруг и ни при каких обстоятельствах не выкладывай фотку подруги, если та ее не одобрила.

Дэн точно знает, для чего он это делает и кем является на самом деле, но кто такая Пак Джуын, может никогда и не узнать. Похоже, что она сама себя не знает.

— Она хочет получить все и сразу: эрудита и топ-модель в одном флаконе. Что-бы пылинки с нее сдувал, чтобы рядом с ним она чувствовала себя королевой. Чтобы гордилась, что такой парень находится рядом с ней.

Она насмехается над чувствами старшего брата, словно они такие же притворные, как и ее любовь к литературе. Словно не верит в искренность чувств Тэмина. А может, не хочет принимать тот факт, что в его жизни есть не только младшая сестра?

Они с музыкой всегда были единым целым, пока что она — его единственная настоящая любовь. …Любовь, разбившая сердце.

— Стой! Стреляю! — крикнул Ролан. Но выстрелил человек в маске. С разгона. Шелестову в голову. То ли преступник не собирался убивать представителя закона, то ли подействовала угроза оружием, так или иначе, он проскользнул мимо Ролана и – бегом вниз по лестнице.

Опустилось стекло, показался водитель, выщелкнул пальцами сигарету и исчез за автобусом вместе с машиной. Ролан узнал в нем повзрослевшего Лешку. Похоже, убийца ехал за Татьяной Зиновьевой. Избавляться от нее ехал.

Капитан отогнал Ролана от крыльца, заглянул за порог и снова схватился за пистолет, на этот раз снял с предохранителя и передернул затвор. Папку при этом он крепко сжал подмышкой, освободив руку, снял с пояса наручники. И бросил их Ролану: — Надевай! — Я не убивал!

Ролан окинул взглядом стол справа от трупа, скатерть сдвинута, на полу перевернутая тарелка, куски сала, кружочки колбасы, вилка валяется, солонка. Сначала упало со стола, затем уже на пол легла женщина. Ножа не видно. Зато на серванте совсем свежая царапина, как будто ножом в него ткнули.

На веранде в луже крови лежала немолодая женщина с жесткими курчавыми волосами каштанового цвета, в байковом халате, глаза открыты, тело в неестественной позе. Правая рука под телом, левая лежит свободно, но под напряжением. Видимо, потерпевшая пыталась закрыть раны на животе, подтягивая под себя руку.

Ролан лежит на земле, пахнет ромашкой, где-то вдалеке уносится вдаль поезд, голова болит, может взорваться, если открыть глаза. Шутка ли, на полном ходу вылететь из поезда и шею не свернуть. Головой сильно ударился, тяжелое сотрясение мозга бесследно не проходит, но с последствиями он будет справляться потом. Сейчас главное подняться и поскорее добраться до ближайшей станции.

Вскочив на ноги, Кныш вдруг выхватил из кармана плаща... длинный трехгранный штык от винтовки Мосина! Сделав шаг, ухмыльнулся: - Ну, что, ленинградочка? Пошалим? Ты ведь уже взрослая...

Убитая девушка оказалась старшей пионервожатой одной из Сыктывкарских школ, звали ее Ирина, Ирина Ивановна Тенякова. Двадцать пять лет, не замужем, комсомолка и вообще – добрая и открытая девушка... Была...

Вот и пистолет проявился! И, вполне может быть, это тот самый «Парабеллум», из которого застрелили кассира и шофера. Если оружия у Котова уже нет, то останется выяснить, как оно попало к Воронкову, и дело, считай, закончено! Если же пистолет все еще у мальчишки, надо искать другой, такой же!

Подобравшись к грузовику по пояс в болотной жиже, Максим забрался в кабину и доложил: - Двое. Похоже, шофер и кассирша. Мертвые уже. В тине все... - А деньги? Там сумка должна быть... как у почтальонов... - Никакой сумки нет!

Убийца же тотчас подскочил к машине... Женский крик... Выстрел... И сразу – еще один...

Выскочив из кабины, Иван Пахомович подошел к древесному стволу... Рядом что-то хрустнуло... Неужели и вправду медведь? Он осторожно выпрямился... и вздрогнул! В грудь ему смотрело черное дуло пистолета!

Воспоминания равноценны яду, убивающему быстрее, чем укус змеи.

Может быть, все мы лишь пыль в небе, голоса на ветру?

Мертвые всегда возвращаются к тем, кого любили!

У того, кто забыл свое прошлое, нет будущего.

— Волосы этого мальчика предвещают пожары, вот увидите!

Каждый человек приходит в мир с ангелом на левом и чертом на правом плече.

Мы орудие не заметили. Мины ложились рядом. Вот-вот накроют нас. Где-то в соседних кварталах городских расположились. Видать, корректировщик с какой-то крыши работал, наводил их. А тут и пушка… Противотанковая, 75-миллиметровка. Это я уже потом рассмотрел. А в тот момент… Аккуратно они высунулись. Ну, и вдарили…

Он сначала из пушки и ударил. Но выстрел выше ушёл, в стене склада дырень проделал. А пулеметчик-танкист по точке нашей строчит, мешки в клочья дербанит. Видать, решили гусеницами нас разутюжить. А тут Кирчик хватает своего фашистского «Шрека» и – через мешки прыгает. Прямо перед танком. Думали, сейчас его в клочья разнесет. А он за «Шреком» своим укрылся.

Ветер поднялся, волны… И всё от берега. Вроде лиман, а волнение поднялось такое, точно в открытом море штормило. Никак причалить не могли. Мокрые все, до нитки. Пару раз лодку чуть о пирс не расшибло. Да только если уж приказ поставлен, то хочешь не хочешь, а причалишь.

Эти двое везде ходили со своими карабинами в руках – на построении, возле походной кухни, на ночь возле себя на нары укладывали. Ни на минуту с оружием не расставались. И постоянно возились со своими карабинами, как с самой любимой игрушкой. А игрушки у ребят были, действительно, стоящие. 98-е «маузеры» - сверкающие, будто только с заводского конвейера, тщательно смазаны, ухожены.

Но удача сегодня была явно не на стороне русских. Стало понятно, что они не рассчитали силы в борьбе с мощью речного течения. Их сносило вниз, не смотря на все попытки как можно быстрее пересечь реку. Стремительное течение в самой середине, как река в реке, держала плоты и лодки русских в своих тисках.

Тут, Трошка, видимо, понял, что главное успокоиться самому и утихомирить устроенную рекой и плотом свистопляску. Он попросту замер, что-то прокричав Кренделю. Скорее всего, что-то насчет того, чтобы тот тоже не шевелился. Все это длилось какие-то доли секунды. Вот, наконец, он обрел точку опоры. Согнувшись над пулеметом, прижавшись головой и лицом к линии прицела, он начал стрелять.

Одна и та же картина повторяется каждое утро. В ротную палатку заходят конвойные во главе с Клаусом. Он кричит: «Подъем», и они продолжают неспешно идти вдоль двухъярусных деревянных нар, с которых неуклюже, суетливо сползают штрафники. Начинается новый день, очередная борьба за выживание.

Вахмистр тяжелый. Им с Дирком приходится то и дело делать передышки. Надолго лучше не останавливаться. Конвойный сделает замечание. Эти замечания фиксируются как штрафные очки. Записей они не ведут, но ни одного замечания не забудут. Служба у них такая. Дирк недоволен, что они взялись за вахмистра.

Это был уже третий допрос, и на всех протокол вел один и тот же старшина, с бабьим, округло-одутловатым лицом и маленькими, точно заплывшими, глазками. Но роста он был огромного. В бараке об этом старшине рассказывали разное.

С Крагиным у Андрея не заладилось в первый же день его появления в роте. Аникин на всю жизнь запомнил ни с чем не сравнимый запах горячих макарон и настоящей свиной тушенки, распространявшийся над окопами.

«И как у них рука поднимается кидать таких в штрафную роту?», - думал Аникин, когда вчера вечером перед строем новобранцев спешно рассовывали по отделениям. Свежие силы для почти обескровленной роты. Иванченков, худющий и щуплый паренек из глухой деревеньки в Тюменской области, с чудовищной быстротой поедал американскую тушенку.

Уклон создавал фашистам прекрасную зону обстрела. От кромки воды берег пологим наклоном уходил вверх, к высоте 200. Где-то за ней – Белые Верхи. Те самые, мать их «вытебеть», которые они должны взять штурмом, выбравшись из самого дна черной грязи. Линия обороны окольцовывала высоту 200 в два яруса.

Ганс на миг замолк. В этой паузе Отто прислушался к шумам, раздававшимся где-то там, наверху, в степи, над их головами. Раздавались одиночные, будто бы запоздалые, выстрелы. Все стороны непонятного, суматошного ночного боя будто одновременно взяли передышку, чтобы прийти в себя и разобраться, где враги, а где свои.

Андрей остро чувствовал необходимость выпить. Слова Зиночки, сказанные ему на ухо, не выходили из головы. Казалось, что они, попав внутрь него, словно зерна неведомого растения, тут же пустили корни и теперь по секундам растут и ветвятся, проникая в каждую клеточку его организма.

Исход боя решила авиация. Пара Пе-2 возникла над степью неожиданно. Их прикрывало звено истребителей И-16. Один за другим пикирующие бомбардировщики стали утюжить немецкую линию атаки. Бомбы и пулеметные очереди сыпались на головы фрицев минуты три. Потом, один за другим, самолеты набрали высоту.

Он делал это зажмурившись и затаив дыхание. Его тощая грудь, а потом - впалый живот ощущали через сукно шинели каждый комочек земли, лежащий поверх мины-«неженки». «Кровавым поносом… Есть шанс» - галопом, лихорадочно скакали в голове Отто мысли. Для срабатывания взрывателя требовалось усилие не менее девяносто килограммов. Хотя нередко эти мины взрывались просто от неосторожного нажатия.

Этот Паульберг, как оказалось, не зря протирал штаны в школе в Наполе. Кое-каким тактическим штучкам их научили. А главное, он умел быстро принимать решения и отдавать приказы. Русский танк прошел линию обороны роты, практически не встретив препятствий. Он, охваченный своим наступательным рывком, практически перелетел траншею.

Когда Отто услышал приказ об отступлении, он не подал виду. Только крепче стиснул зубы. Теперь, когда он стал хорошо питаться, и дёсна немного отошли от цинги, он мог позволить себе такую роскошь – поскрипеть зубами. Многие в батальоне хотели продолжать драться.