Причину сего уразуметь несложно: великими города делает забота не о личном, а об общем благе.

Самый опасный закон для государства тот, который заглядывает слишком далеко в прошлое.

Чтобы постигнуть сущность народа, надо быть государем, а чтобы постигнуть природу государей, надо принадлежать к народу.

«У Каменской ноги красивые, – мелькнула в голове непонятно откуда взявшаяся мысль. – Красивее, чем у Лариски». Подумал – и фыркнул от неудержимого смеха. Вобла с ногами! Прикольно!

– Этого мы никогда не узнаем, но можем придумать. Три убийства, совершенные в одном и том же месте, в квартире, в короткий промежуток времени, исчисляемый минутами, и при этом три разных орудия и три разных способа. Это похоже на дело рук одного и того же человека, не являющегося профессиональным киллером?

– Получается, никто признания не выбивал, никто никого не выгораживал? – Ну вот опять! – рассмеялась Настя. – Не забывайте: все не то, чем кажется. Все могут ошибаться. И все лгут, одни чаще, другие реже, но лгут все поголовно.

Пришло сообщение от Каменской: «Пиццу можно сегодня не покупать, угощаю обедом». Петр расценил это как доброе предзнаменование. Вобла в хорошем настроении, даже еду сама приготовит, стало быть, шансы заслужить похвалу весьма высоки.

Сердце Петра радостно запрыгало. Такие предосторожности могли свидетельствовать только об одном: сейчас Елисеев расскажет что-то невероятно важное, но не подлежащее разглашению. Что-нибудь о следователях Лёвкиной и Гусареве, которые ясно дали адвокату понять, что все уже решено и проплачено и процесс ему не выиграть ни при каких обстоятельствах.

«Что происходит? – думала Настя. – Макки учил всегда различать две картины: то, что мы видим, и то, что происходит на самом деле. Что я вижу? Женщина мило болтает, заполняя пустоту... Нет, не то, не так. Женщина пересказывает мне в подробностях то, что слышала неоднократно от соседки Игоря. Какая-то история, не имеющая ни малейшего отношения ни к ней, ни к Игорю, ни тем паче ко мне.

В конце концов, пока ты молодая и красивая, патриархат не так уж и страшен и солидарность между девушками, на которых есть спрос, и теми, на кого его уже нет, отсутствует. Это плохо — но мы, увы, понимаем подобное только с возрастом, когда переходим во вторую категорию, о чем постоянно говорит Рысь. Здесь полагалось быть смайлику, но его не будет.

Вот так же, как сейчас, только с каждым днем твой батон будет немного черстветь, жизнь будет отщипывать от тебя по кусочку, и в конце концов останется старческий сухарик. Горбушка-бабýшка. В английском действительно есть такое слово — «babushka».

Нет, в тридцать ты еще красивая, свежая, и дают тебе то двадцать два, то двадцать пять. Но ты ведь не дура — и видишь рядом настоящих двадцатилеток. И думаешь — боже, какие они грубые уродины… И выглядят старше своих лет, просто ужас. Ну, не всегда так думаешь, конечно, но часто, и это плохой признак.

— Разобьешься — не приходи. Это не входило в мои планы. Я неплохо ездила когда-то на мотобайках — и была уверена, что со времени моего первого азиатского трипа законы физики не успели сильно измениться.

— Знаешь, что дальше? — заботливо продолжала она. — Ты будешь постепенно выпадать из педофильского поля охоты. Потом станешь замечать биологические изменения. Кожа, обмен веществ, вот это все. Рухнет самооценка. Легко можешь стать психиатрической пациенткой. В общем, если вовремя не встретишь себя, будет плохо…

Мотоцикл «Tiger», шлем и кожанку я одолжила у знакомой рокерши, которую все звали Рысью (у нее, кажется, даже паспорт был на это имя). Рысь сначала ни в какую не хотела, но когда я честно объяснила ей, в чем дело, прониклась и сжалилась. Она такие вещи понимает.

Свет феникса несет жизнь и прогоняет зло, которому не должно остаться места на земле.

Ты намного лучше меня, ведь в тебе нет злобы и страха.

— Только останься в живых, — наконец прошептала она, и глаза начало щипать, — и судьба найдет пути свести вас.

За пеленой зла ты видишь доброту. Не таишь обиды, не ведаешь ненависти. Обычный феникс огнем разгоняет мрак, а ты зажигаешь пламя душ.

«Нет дара ценнее жизни, потому ее надо беречь, даже если миг ее краток, — думал он, молча ведя изумленных монахов на луг. — Так бы сказала ты, Руна».

К солнцу тянулись нежные цветы. Звенели прозрачными крыльями насекомые, не унывавшие оттого, что век их короток и никто о них не вспомнит. Мир продолжал жить, и Руми взбодрилась. Если станет предаваться унынию, Аймери всегда будет побеждать, лишать душевных сил ядовитой Скверной. Нужно выдержать все невзгоды и удары судьбы.

Я не ожидала, что мое сердце окаменеет. Однако у судьбы были свои планы.

Все потому, что Кресс не монстр. Монстры не убаюкивают глупых ведьм, не утирают им слезы и не целуют их в лоб. Кресс должен остаться здесь, в этом мире и в этой жизни.

— Только попробуй, — выдохнул Кресс мне в лицо. — Если я хоть заподозрю, что ты наложила на меня заклятие… — Да-да, — усмехнулась я. — Ты придушишь меня в своих страстных объятиях, чтобы потом разбудить поцелуем.

Я хотела ненавидеть его за это. Злиться на инквизицию. Обвинять ее во всех бедах. Я хотела, но не могла.

Странная вещь: в памяти осталась смерть матери, искаженное горем лицо отца, тот бородатый дядька-инквизитор, что лечился у нас от подагры, объятый пламенем. А где же другое, светлое? Видимо, тьма прогоняет из меня все хорошее и доброе.

— Первая любовь, — улыбнулась я. — Она всегда наивная и слепая. И чаще всего самая искренняя, хоть достается порой не тем, кто ее по-настоящему достоин.

Я бы забрал себе все твои поцелуи. Навсегда.

Беда в том, что часто миг, которого мы так ждем или боимся, приходит в самый неподходящий момент, и труднее всего не сделать правильный выбор, а сделать его в подходящее время.