Проглоти свой страх, иначе страх проглотит тебя.

Самым важным танцем в вашей жизни станет тот, для которого не нужна будет музыка.

Новая любовь. Новый альбом. Новые песни. Мне тоже больно. Не играй им на руку. Дело в нас, малыш. Во мне и в тебе. Мне не нужна реабилитация, а тебе не нужна она. Нам нужны только мы, мы нуждаемся друг в друге.

- Ты когда-нибудь чувствовала себя такой одинокой, что сомневалась, реальны ли другие люди? - Все время. Маленький принц тоже был одиноким. - Да. И он умер. Все сломленные принцы умирают в конце.

Что он влюблен в девушку по имени Фэллон, которая разбила ему сердце, и ему никогда не удастся склеить его. Что его разбитое сердце мешает ему снова полюбить, точно не такой любовью, которую заслуживаю я. Так что он просто картинка. Красивая вещица, которую невозможно использовать.

Я ненавидела его. Ненавидела его походку, манеру говорить, то, как он подначивает меня. Ненавидела, что у него есть власть надо мной и то, что он использует ее против меня.

Я шагнул к ней, сведя к минимуму расстояние между нами, и теперь ее маленькая грудь была на уровне моего желудка. В ее глазах горел огонь и его хватило бы, чтобы от отеля осталась лишь груда пепла.

Тело отказывалось повиноваться. Руки застыли, словно приклеенные к телу. Ноги дрожали и казались ватными. Горячая кровь стремительно неслась по жилам, стуча в висках. София попыталась взять себя в руки. Попыталась добраться до этой внутренней силы – последнего резерва, на который всегда могла положиться. Но у нее не получилось. Внутри все оборвалось – беззвучно и болезненно.

В телефоне снова звякнуло: новая фотография. София открыла ее, силясь понять, что это, потом уронила телефон на газон. Но снимок уже отпечатался в ее сознании. Лицо, закрытое так, что виднелись лишь глаза. И сообщение большими буквами: «БУДЕМ ОТРЕЗАТЬ ПО КУСОЧКУ ОТ ТВОЕЙ СОБАКИ КАЖДЫЙ РАЗ, КОГДА ТЫ БУДЕШЬ РАСПРОСТРАНЯТЬ О НАС ЛОЖЬ».

София не успела даже разглядеть предмет, заброшенный ей в квартиру, потом что всю прихожую тут же окутало дымом. Тело сработало на автопилоте – София кинулась вперед, схватила собаку и кинулась сквозь дым наружу, остановившись только на улице. Она была босиком, в одном халате, и держала под мышкой пса, продолжавшего лаять.

После той поездки на пароме, когда Мадлен заговорила о создании новой группы, Симон подумал, что эти люди будут встречаться на материке – предаваться воспоминаниям, писать трогательные письма Освальду в тюрьму… Ему и в голову не пришло, что они могут вернуться на остров. И ему не нравилось, что они снова появились там. Совершенно не нравилось.

Когда Освальд наконец прижался к ней всем телом, Анна-Мария застонала от страсти. Франц поспешно зажал ей рот рукой, а второй сдавил горло. – Пока еще рано нарушать здешние правила. Придется тебе потерпеть, – шепнул он ей на ухо. – Мне нравится… – выдавила она. – Тсс! – шепнул он и еще сильнее сдавил ей горло. – Я знаю, как тебе нравится…

В последние несколько лет она не тратила свою энергию на отношения. Мужчины в роскошных костюмах по большей части оказывались неудачниками. Многословные идиоты, у которых едва вставал. Но Франц Освальд не такой. Это человек, у которого есть план. Дьявольский план.

Я рад, что правда всплыла на поверхность. Мы не подростки, любовные треугольники меня не привлекают, причем совсем, и я ведь из Нью-Йорка, Мэри Кей. На крыс я насмотрелся. Ничего личного. Я их не то чтобы ненавижу. Но крысы переносят заразу, и тебе повезло, что я умею от них избавляться.

Мужчина, которого ты зовешь мужем (надеюсь, я сплю), успокаивает тебя, а наш корабль тонет, и мы тонем, а этот Фил выглядит, как солист рок-н-ролльной группы, и вы женаты. Мертвы.

Чувствую подъем. Я нарушил правила и был вознагражден вселенной, Мэри Кей, – ведь я узнал твои планы на завтра, и мне они нравятся. Пришло время нам обзавестись чертовыми семейными узами.

Ты льнешь ко мне. Слова льются из тебя потоком. Ты хотела меня на том красном ложе, ты кусаешь мой свитер – этот свитер сводит тебя с ума; в воде вспыхивают искры – это мы горим, – и ты как последняя страница «Улисса». Ты впиваешься в меня. «О боже, Джо… О боже…» И вдруг ты отстраняешься. Золушка услышала, как часы бьют полночь. Вспоминаешь, кто ты такая. Мать. Мой начальник. И исчезаешь.

Рассказывать тебе о Мелиссе (то бишь ныне покойной Бек) – словно испытать катарсис. В этой версии я работал официантом в закусочной Верхнего Вест-Сайда, а Мелисса там однажды обедала и написала мне свой телефон на чеке. Ты делаешь огромный глоток из стакана – честно говоря, довольно агрессивно, – и я добавляю, что Мелисса была для меня слишком незрелой.

Я потерял сына. Потерял семью. Но, возможно, это было не зря. Возможно, провидение вело меня к тебе. И все эти токсичные женщины, которые заманивали, использовали и мучили меня, были нужны лишь, чтобы подготовить и привести меня на этот скалистый остров. В твою библиотеку.

«Зачем ты хранила все это, ма?» Но, естественно, здесь, на чердаке, ответа на этот вопрос не имелось. Я откинулся на пятки и закрыл глаза. Тишина звенела. И я чувствовал, как в темноте вокруг меня сотни красных от крови рук бесшумно скользят по смыкающимся у меня над головой сводам.

Но тут картина вокруг меня сложилось в то, что на самом деле собой представляла. Никакие это были не птицы. Оказалось, что внутренние скаты крыши сплошь покрыты алыми отпечатками ладоней. Здесь их были сотни, оставленных на дереве под разными углами, местами красные пятерни наслаивались друг на друга – их растопыренные пальцы и показались мне крыльями.

Окно на площадке, выходящее на задний двор с садом, смотрело прямо на лес за ним – на Сумраки, как его тут всегда называли. Я некоторое время неотрывно смотрел на вытянувшиеся ввысь деревья, образующие сплошную стену изломанной зелени чуть ли не в полнеба вышиной. А потом поднял взгляд чуть выше. И прямо над собой увидел тонкие очертания потолочного люка. Чердак. Гудение в доме немного усилилось.

После убийства подростки отправились со своими ножами и дневниками сновидений в ближайший лес, приняли снотворное и завалились спать прямо на голой земле. Через несколько часов Билли Робертс проснулся и с трудом добрел до поселка, где был немедленно арестован. В отличие от Чарли Крабтри. Поскольку тот бесследно исчез с лица земли, и никто его больше не видел.

…Одна только мысль о возвращении в Гриттен наполняла меня липким ужасом. Но я из всех сил постарался убедить себя, что прошлого больше нет. Что больше нет нужды думать о том, что некогда случилось здесь. Что после всех этих лет я в полной безопасности. Но я ошибался.

И тут мать вдруг резко очнулась опять, рывком сев на кровати. Переломившись в поясе, протянула руку и ухватила меня за запястье так быстро, что я не успел отпрянуть. – Тебе нельзя здесь находиться! – выкрикнула она. – Ма… – Красные руки, Пол! Красные руки повсюду! Ее широкие немигающие глаза уставились на меня в совершеннейшем ужасе. – Ма… – Красные руки, Пол!

Чтобы помочь детективам предугадать дальнейшие действия убийцы, Ландвер привлек Боба Мортона, психолога из отдела поведенческого анализа ФБР. Мортон начал свой доклад с констатации очевидного: похоже, BTK имеет определенные сексуальные пристрастия. Он мог жить в Уичито, но, с другой стороны, мог просто приезжать сюда. У меня есть дела поважнее, чем выслушивать это, подумал Отис.

— Мэм, — сказал он, — вы будете сотрудничать. У меня есть дубинка, у меня есть пистолет, у меня есть нож. Она сказала, что к ней скоро придет мужчина. Боже, подумал он. Всегда кто-нибудь приходит. Теперь нужно было спешить, и это его раздражало. Он отвел ее в спальню, надел на нее наручники, связал ей ноги ее же собственными колготками — стандартная процедура.

BTK переживал карьеры тех, кто его искал. Люди, которые были мальчиками, когда погибли Отеро, теперь стали офицерами-ветеранами. Ландвер прошел путь от мальчишки до продавца одежды, патрульного-новичка, «охотника за привидениями», три года гонявшегося за BTK, а теперь одного из детективов, расследующих от двадцати пяти до тридцати убийств в год.

Что ж, сказал он, похоже, все работает. Он положил фальшивый тестер в портфель и вынул пистолет. Иди в спальню, приказал он. Она начала плакать. А как же мой ребенок, спросила она. Он пожал плечами. Какое мне дело до твоего ребенка. Мой муж скоро будет дома, заявила она. Надеюсь, он не станет особенно торопиться, ответил он ей.

Убийца завязал множество головокружительных узлов разного вида: выбленочные узлы, рифовые узлы, скользящие узлы, прямые узлы, простые узлы, кровавые узлы. Узлов оказалось так много, что один из детективов сделал фотокопии названий, изображений и описаний узлов из энциклопедии, опубликованной издательством Военно-морского института. «Может быть, убийца — моряк», — подумал Брюс.

Нэнси пришла в сознание, и он склонился к ее уху: — Меня разыскивают, — сказал он. — Я убил четверых из семейки Отеро. И прикончил Ширли Виан. Я — BTK. Ты следующая. Она отчаянно билась под ним, когда он вновь затянул ремень. На этот раз он держал удавку, пока девушка не умерла. Потом взял ее ночнушку и занялся мастурбацией.

Итак, оно закончилось. Долгое, ничем не примечательное лето все-таки закончилось. Шокирующий конец, но он казался куда нормальней, чем странная неопределенность, в которой инспектор находился в последние месяцы. Дело, разумеется, кошмарное, однако Том Кэллэдайн все равно почувствовал знакомый холодок на спине.

У парня все оборвалось внутри, когда истязатель поднял тяжелый секатор и мягко погладил его руками в латексных перчатках.

У нас было прекрасное лето. Лучше, чем я могла пожелать. Но никто не говорил, что так будет вечно. Ничто не вечно. Иногда самые важные люди просто исчезают из твоей жизни, независимо от того, как отчаянно ты хочешь их удержать.

Разве не странно: мир просто продолжает вращаться, когда моя жизнь внезапно остановилась?

— Я бы соврал, если бы сказал, что случившееся не имеет значения, или что я не волнуюсь за тебя. Но, Хейли… ты здесь. И даже если все вокруг — один чертов хаос — только это и имеет значение. Хорошо? То, что ты сейчас здесь, — единственное, что для меня имеет значение.

Самое тяжелое испытание в жизни — быть собой, когда весь мир и все вокруг пытаются сделать тебя обычным.

Меня предавали и прежде, предавал и я. Так уж устроен мир, когда ты живешь среди капризных бессмертных созданий и мастеров иллюзий, кружащих поблизости, словно мухи.

Все его нутро заполняет голод. Не тот голод, который он привык испытывать, а всепоглощающая, всеобъемлющая пустота. Ноющая боль стискивает его мертвое сердце, и волна этой кровавой жажды бежит по венам. Голод пронзает его желудок, точно когти хищника, смыкающиеся на своей жертве.

В конце концов красота, которой мы обладаем, создана для того, чтобы ей восхищались. В этом заключалась одна из причин, по которой вампиры были такими опасными хищниками... Невероятной красотой они заманивали жертв в свои объятия, который становились для них последними.

Этим танцем она застала меня врасплох – и не только из-за того, как она выглядела. Дело было в том, как она меняла людей вокруг: ее улыбка словно озаряла танцующих с ней, заставляла и мужчин, и женщин, кружащих рядом, смеяться и радоваться, забывая о невзгодах.

Неделю спустя слово «любовь» поселилось в моих мыслях, отказываясь их покидать. Я его игнорировал. Я считал себя слишком уставшим от этого мира, чтобы попасться в капкан глупой юношеской любви. Как я же был неправ. И моя ошибка обратилась катастрофой. Однако теперь все это не имеет значения. Ибо наша история вовсе не о любви.

«Я почти ожидал быть задушенным. Я хотел жить, и в то же время я хотел умереть. Вплоть до моего ареста я не переставал жаждать этого блаженства и страха! Я поклонялся искусству и практике смерти, снова и снова. Я убивал их так, как хотел бы быть убитым сам... Но если бы я убил себя, то смог бы испытать это лишь однажды. С другими я мог испытывать это ощущение снова и снова».

Нильсен ходил по пабам в поисках компании, чтобы облегчить свое одиночество, но находил лишь временных компаньонов, которые приходили и уходили. И тогда он находил других, менее удачливых, которых хотел оградить от бед и о которых хотел позаботиться. Они умирали: он не давал им шанса отвергнуть его заботу и уйти самим.

К концу 1980-го у Нильсена на руках имелось уже шесть трупов. «Я со страхом ждал того момента, когда придется достать тело из-под половиц и приготовиться к расчленению на кухонном полу», — писал Нильсен. Он выпускал собаку и кошку в сад и раздевался до трусов. Он не надевал никакой защитной одежды и пользовался обычным кухонным ножом.

Необычным фантазии Нильсена делало то, что для него тело в зеркале должно было оставаться неподвижным и безликим. Деннис Нильсен возбуждался от вида самого себя, но только в виде себя-мертвого. Любовь и смерть начали опасно перемешиваться в его голове под воздействием образа его обожаемого умершего дедушки. В тишине своей комнаты, наедине с зеркалом, Деннис тоже был мертв.

Когда с допросами было покончено, Рональд Мосс, вынужденный целыми днями слушать подробные ужасающие описания смертей, украдкой щипая себя, чтобы физическая боль отвлекала его от всей этой жуткой истории, задал один-единственный вопрос: — Почему? Ответ его обезоружил. — Я наделся, это вы мне сможете объяснить, — сказал Нильсен.

В гостиной он передвинул тело с одного разрезанного пакета на другой, а первый подобрал с пола. Немного крови пролилось и на белый коврик в ванной, когда он отнес испачканный пакет туда. Он попытался безуспешно вытереть пятно бумажным полотенцем, потом просто прикрыл их запасным куском коричневого ковра. К тому времени ему уже до смерти надоело всем этим заниматься.

И я действительно не имела ни малейшего представления, что нам делать с девятифутовой акулой, поселившейся в нашей лагуне.

Ти Джей давно перестал меня слушаться. Конечно, я была старше, а мой жизненный опыт — намного богаче, но на острове все это не имело абсолютно никакого значения.