Гонорара, выплаченного ему, хватит на несколько лет. А то и на целую жизнь, если тратить умеренно. Сумма составляла вес раба в серебре. Награда, которую теперь предлагал сибарит, в три раза больше, ведь вес Главка в три раза превышает вес раба; в десять раз больше, ибо количество золота равно удесятеренному весу Главка; и в пятнадцать раз больше, потому что золото именно настолько дороже серебра.

Акенон немного напряг плечо, пока оно не заболело. Боль напомнила, как близки они были к поимке убийцы. «Убийце удалось бежать, а я, раненый и без сознания, валялся в грязи под дождем», - сокрушался он. К счастью, Ариадне удалось отвезти его обратно в общину, позаимствовав повозку на постоялом дворе. Два дня он лежал в постели с лихорадкой, но потом возобновил расследование.

Со временем он обнаружил, что пифагорейцы тоже не умеют вычислять это отношение. Горько-сладкое открытие. С одной стороны, его огорчала невозможность соблазнить своим золотом пифагорейцев, чтобы те нарушили клятву и раскрыл тайну. С другой, если удастся раскрыть ее без их помощи, он окажется выше самого Пифагора.

Пифагор видел, что жизнь на полном ходу устремилась в то самое будущее, где он прозревал кровь и огонь. «Сейчас надо сосредоточиться на Совете, - размышлял он. - Моя речь должна звучать убедительно, пока не вспыхнуло пламя мятежа». Он все еще пользовался поддержкой большинства членов; тем не менее его положение было самым шатким за все тридцать лет, проведенных в Кротоне.

- Это и есть тот самый таинственный тетрактис? - удивленно спросил Акенон. - Треугольник из точек? - Это и многое другое, - ответила Ариадна, положив дощечку на стол. – Учись смотреть за пределы того, что видят глаза, иначе тебе никогда не понять пифагорейца. Эта фигура настолько важна, что стала одним из наших символов. Как и пентакль, о котором мы поговорим как-нибудь позже.

Может, Майкла и Келлена убил один и тот же человек, а может, и нет. Важно другое: люди думают, что это какой-то серийный убийца, нацелившийся на студентов Адамса. Ну как еще лучше отвлечь от себя внимание? Я могу избавиться от Уилла и спокойно списать это на нашего мистического «охотника». Если этот серийный убийца действительно существует, то он оказывает мне огромную услугу.

Уилл – как любой мужик, который когда-либо пинал собаку. Когда такие пинают собаку, то напрочь забывают, что та скулит и поджимает хвост лишь по причине тысяч лет приручения и дрессировки. Забывают, что в любой момент, задрав ногу для пинка, могут нарваться на собаку с зубами.

– Но я же тебе нравился – я знаю, что нравился… – Ты мне и вправду нравился. – Я тебе нравился, – повторяет он, на сей раз громче. Изо рта у него начинает течь слюна. – Да, нравился. Я была готова писать твое имя на заборах, потому что мне было двенадцать, а ты изнасиловал меня. – Э-э, погоди… – очень медленно произносит Уилл, подаваясь ко мне. – Я тебе нравился!

Голова кружилась от эмоций, мысли путались, но то, что никак не шло из головы, это что все произошло в комнате для экспериментов Уимена, в каких-то десяти ярдах от его кабинета. Не слишком ли большое это совпадение, что того парня зарезали прямо возле офиса руководителя специальной программы, изучающей психопатов? И почему, черт возьми, этот Уимен кажется таким знакомым?

Застыв от ужаса, Андре кое-как нащупал телефон и ухитрился набрать «911». – «Девять-один-один», что произошло? – Я на факультете психологии в Адамсе! Здесь только что зарезали какого-то парня! – Зарезали, говорите? – Да, он истекает кровью. Скажите мне, что делать?

Уилл Бэчмен слишком много пьет и зависает с людьми, которым до него нет никакого дела. Уилл Бэчмен уже сделал несколько серьезных ошибок. Уиллу Бэчмену осталось жить ровно шестьдесят дней.

Соскользнув с пилотского кресла, он ринулся по узкому коридору обратно в центральный отсек. Отодвинув кого-то из товарищей, трясущимися руками поднял крышку одного ящика, второго… Пусто! Ни одного аккумулятора.

Михаил не знал, какая именно должна быть скорость для отрыва от бетонки ‒ в данный момент он надеялся на интуицию и опыт. А по¬тому начал толкать штур¬вал от себя в надежде приподнять хвостовое оперение над бетонкой. Только в таком положении самолет продол¬жит разгоняться и, в конце концов, наберет нужную для взлета скорость

Сейчас главным было другое: запустить моторы, и пока на аэродроме никого нет ‒ вырулить на бетонную полосу для взлета. И то, и другое представлялось чертовски сложным.

«Главное ‒ оторвать машину от земли и взять курс на юго-восток, к нашим, ‒ рассуждал Девятаев, вместе с Соколовым передвигаясь корот¬кими перебежками к Хейнкелю. ‒ Остальное решим по ходу дела…»

Меж тем, из размозженной головы охранника в разные стороны летели мозги и брызги крови. Тяжело дыша, Кривоногов опустил железяку. ‒ Готов, гад. Раздевайте…

Весь прошедший месяц Михаил посвящал товарищей в тонкости летной работы. Рассказывал о предполетной подготовке машины, о запуске двигателя, о выруливании и взлете. Заодно заранее распределил обязан¬ности: кто свинчивает с рулей высоты ограничительные струбцины, кто снимает с моторов брезентовые чехлы, кто выбивает из-под колес колодки и открывает люк грузового отсека…

Эта история зачаровывает. И если она зачаровывает ее, Селину, то вы только представьте, какая будет реакция у зрителей.

В жизни мне не было так страшно, как в той комнате.

— Все кончилось? — Да, ответила она, зная, что это ложь. Жестокость этого дня никогда для них не закончится.

Не могу дождаться, когда мы снова будем вместе. Мы слишком долго не виделись! Надеюсь, ты вспоминаешь меня так же часто, как я тебя, и с той же — если можно так выразиться — страстью. Прилагаю еще один залог моей безмерной ненависти.

Выстрелы звучали, казалось, со всех сторон. Стеклянная стена разбилась и осыпалась, женщина с окрававленной ногой пригнулась у скамейки и громко стонала. Он услышал новые крики — и, что еще хуже, он слышал, как эти крики резко обрывались.

Ты выжил! Наслаждайся, пока можешь. Я иду за тобой.

– Нет-нет, я просто… – пытаюсь призвать остатки своей храбрости и размышляю, можно ли умереть из-за разбитого сердца. Все как обычно. – Жду подходящего времени, чтобы уехать

Я осознаю, что должна покинуть Лондон. Тридцать два – прекрасный возраст, чтобы начать все сначала

Мне очень жаль, Рози, но я легко могу представить твое будущее: ты убежденная холостячка, выращивающая в своем саду самые выгодные по цене травы по эту сторону Темзы. Правда, я надеюсь, что все будет не так. Может, ты найдешь кого-то, кто перевернет твой мир. Но этот кто-то – не я.

– Нет, какой там образец… Мне нужен адвокат. Дайте мне телефон, – Рахул принялся шарить по кровати в поисках мобильного. – Вам знакомо такое американское выражение? «Если хочешь по-жесткому…» – Чандра повела плечами, взглянула на Пателя. Тот сразу все понял. Рахул – нет. Всего два движения. Раз – и Чандра, запрыгнув на кровать, нависла над Рахулом. Два – и ее колено с силой уперлось ему в пах.

Пока от его консультаций не было никакого проку. Патель чувствовал, как ускользает время. При мысли о том, что убийца до сих пор на свободе и выслеживает очередную жертву, у него зачастил пульс. Он спросил нарочито будничным тоном: – То есть, мы можем стать напарниками, как в американских фильмах про копов? – Ага, – сухо согласилась Чандра. – Я буду Уиллом Смитом, а вы – тем забавным парнем.

– Благодарю, – сказал сержант, когда они вернулись к машине. – Он что, решил поглумиться надо мной? – Продавец? Глумился над вами? – Ага. – С чего вы взяли? – Я попросил его принести «Ино». Он покивал и не двинулся с места. Вы использовали те же слова, тот же английский – и он принес, что требовалось.

– Стой и не двигайся, милая, – Ману понизил голос, на губах заиграла озорная улыбка. – Покажите, где камера. – Сарита улыбнулась в ответ. – Дайте угадаю… Это шоу «Розыгрыш»? Ману поднес патрубок ей ко лбу. Другой рукой потянул рычаг. Внутри со звоном натянулась цепочка, вытаскивая обратно мушкетную пулю.

– Поймите, Патель, – продолжал министр. – Я почти всю жизнь имею дело с индийцами; по работе, да и вообще. Там действительно лучше плыть по течению, но ни в коем случае не подпускать их к штурвалу. В конечном счете им по душе те, кто верховодит. «Всем министрам министр, – подумал Патель. – Осталось только назвать их туземцами».

– Я не волнуюсь. Последние десять лет я только и делал, что волновался, – спокойно произнес Чжан и посмотрел на свое отражение в полированной крышке стола. За полгода он почти полностью поседел, а лицо его стало серым и каким-то безжизненным. – Наверное, так люди и стареют.

Став прокурором, он стремился соответствовать самым высоким идеалам профессии, поступать по совести и при этом строить карьеру. Может, эти цели недостижимы? Может, им двигает обычное честолюбие?

– Мы ни одного негодяя не поймали бы без показаний очевидцев, без неравнодушных людей. Система правосудия допускает ошибки, но как их исправить, если никто не борется за пострадавших?

– Проблем я не боюсь. Едва ли мне грозят крупные неприятности, ведь все мои пациенты уже мертвы. Только вот… – Он скривился, как от зубной боли. – Если дело личное, то есть я должен заниматься им в свободное время, а оно для меня весьма ценно. Время – деньги, как говорится.

Если б только можно было обернуть время вспять, Хоу сделал бы все возможное, чтобы Вэн Мэйсян не уехала в той машине.

Арестант, отделенный от репортеров толстым защитным стеклом, не сказал ничего нового. Но когда его спросили, не раскаивается ли он в содеянном, долго молчал, а затем спокойно произнес: «Мне раскаиваться не в чем». Фраза никому не показалась подозрительной. И странного блеска в глазах Чжана Чао тоже никто не увидел.

Ограничившись определением «вменяемости» и вопросом уголовной ответственности, психиатры столкнулись с трудностями из-за того, что их вовлекли в судебный процесс. И все же ключи к разгадке были связаны с явлением каннибализма и с часто повторяемым намерением Дамера создать святилище, которое украшено останками убитых им людей.

Доктор Фридман лучше всех понял, что с каждой смертью, в которой Дамер был виновен, он испытывал чувство потери и горя. Очевидно, что его безумное желание продлить отношения посредством убийства было обречено на провал, и каждый раз он видел доказательства своих неудач. Он постоянно употреблял слово «потеря», когда говорил о последствиях убийств, но никто не обратил на это внимания.

Неизбежным следствием всех этих действий был очень сильный запах, который время от времени распространялся по многоквартирному дому, из-за чего начальнику здания поступали десятки жалоб. Сначала было трудно определить источник запаха, и возникло подозрение, что кто-то в здании мог умереть, и это осталось незамеченным. В это время у Дамера в ванной лежала половина туловища.

Когда Джефф Дамер проснулся на следующее утро, оказалось, что он лежит на Стивене Туоми. Он сразу понял, что мужчина мертв. Его голова свисала с края кровати, а из уголка рта текла кровь. Затем он посмотрел на свои ладони и руки; они полностью были в синяках черно-синего цвета. Он, как и в прошлый раз, понял, что это руки убийцы.

Тот факт, что Джефф Дамер запомнил глаза раненой собаки, позволяет предположить, что он все-таки мог спасти от краха свою психику, что в этот момент в нем все еще теплились крупинки сострадания. В 1991 году одна из его жертв умерла с открытыми глазами, но тогда он уже не мог увидеть в них укоризну или упрек; Дамер всего лишь отметил, что это было странно — у всех остальных глаза были закрыты.

Пока его отец и Шари были на работе, он залез в дренажную трубу и достал оттуда мешки с останками Стивена Хикса, которые пролежали там три года. Плоть сгнила, но кости остались — как вечное напоминание о том, что он когда-то называл «ужасной ошибкой», а теперь именовал «своим грехом». Голыми руками он поднял фрагменты костей, которые раньше были головой Стивена Хикса, и разбросал их по лесу.

Как сотрудника его ценили, но Хуберу казалось странным, что с него не больший, чем с остальных, а меньший спрос, что его не подвергают положенному для чужака испытанию, что его компетентность принимается бездоказательно, и поначалу это слегка раздражало.

К началу 44-го года все подведомственные ему геологи были на фронте. Хааса все не призывали, и он чувствовал себя неловко перед семьями коллег и сотрудников, перед родными своего научного руководителя Маделя, погибшего на фронте в первые дни войны. Хаас записался добровольцем.

Проснувшись в воскресенье, школьница Тоня никогда не заставала маму дома — та вставала и уходилазасветло, «по хозяйственным делам», и действительно возвращалась всегда с батоном хлеба, или головкой сыра, или с чем-то подобным. К окончанию школы Тоня уже догадывалась, что это за «хозяйственные дела», но понимала также и чем грозит здесь ее излишняя доверительность в разговорах с товарищами.

Клаус Хаас с помощью нарочно провоцируемой бюрократической волокиты, замедления темпов работы и даже, насколько было в его возможностях, сокрытия результатов разведки целенаправленно лишал государство Гитлера выхода на крупные рудные жилы, уже после войны открытые советскими и восточногерманскими геологами.

Папа говорил, что много раз на протяжении жизни ему вспоминались слова Гераклита, прочитанные в отрочестве и взволновавшие: война — отец всему. Веймарская Германия как будто решительно вознамерилась удостоверить эту максиму: многие молодые люди, вернувшиеся с фронтов Великой войны, — ровесники папиных старших братьев, не вернувшихся, — как будто начертали слова Гераклита на своем знамени...

Вы когда-нибудь шли за понравившейся незнакомой женщиной, просто чтобы узнать, куда она идет? Где работает? Как звучит ее голос?

Их теплые тела сплетались на холодном весеннем воздухе. Поцелуй имел привкус страха. Привкус свободы. Привкус новой жизни.