Теперь я знала точно, что Ридж Кармайкл не оставил состояния своему единственному сыну. И на семь частей тоже делить не стал. Подобно какому-нибудь средневековому феодалу, он хотел, чтобы оно оставалось единым и неделимым максимально большее число поколений. Отец завещал свою империю первому из своих семерых детей, который вступит в законный брак и произведет на свет наследника.

- Где крыса-то наша? – Ирка точно читала мысли Риты, - я уж волнуюсь. - Может, сдохла наконец, - предположила Юлька. Она приложила ладони к животу и закрыла глаза. Анька помалкивала. У Риты зазвонил рабочий, это оказалась Шумилина, начальник отдела кадров. - Зайди, - донеслось из трубки – оказывается, Шумилина тоже умела читать мысли.

- Всего хорошего. – Рита взяла букет обеими руками. Он был так велик и так одуряюще пах, что пришлось везти его в автобусе на отдельном сиденье. Злость и досада растаяли в запахе множества белых и ванильного оттенка цветов, Рита всю дорогу гладила нежные лепестки и вспоминала то Ларса с его холодным носом и чудесными ушами, то Михаила. Она ему ничего не обещала, но пес был действительно красавец.

Она чуть ли не вытолкала Вику в проход к сейфам, девушка умчалась, Рита кинулась к сумкам, вытащила битком набитые кассеты, по наклейкам нашла «Акварель». Вывалила деньги и приемных отсеков и, как положено, села под камеру, принялась перебирать наличку. Первая пачка, вторая третья – пока ничего, Рита откладывала их, загружала в машинку для проверки и пересчета.

- Документы давай, быстро! – рявкнул из-под забрала и Рите показалось, что ведро надели уже на нее и теперь стучат по днищу палкой. Сон моментально слетел, Рита вцепилась в бортики и озиралась. «Инкассатор» в бронежилете и шлеме закрывал обзор, но сбоку она заметила Дашку, та валялась на полу и выла в голос. Отбивалась, крутилась ужом, волосы ее растрепались метелкой и закрывали лицо.

Рита поднялась наверх, остановилась у своей двери, прислушалась. Изнутри доносился обычный ровный гул голосов и работающей техники, никто не кричал, не требовал чего-то, не плакал. От злости горло пересохло и сдавило точно колючку проглотила, в ушах стучала кровь. Этих денег, что заплатили сегодня, не хватит и на неделю, рухнули все планы, и без того нищенский бюджет срезался до одной стать.

В лицо бросилась кровь, коленки задрожали. Нет повышения – нет прибавки к зарплате, платить за квартиру нечем, жить негде, все приличные шмотки остались в квартире Игоря, у матери просить помощи бессмысленно, лучше сразу утопиться. Рита зашла в туалет, умылась, выждала, пока коленки перестанут дрожать, а с лица спадет краска, и вернулась на рабочее место...

А теперь давайте поднимем бокалы за сегодняшних победителей. И обязательно – за проигравших! Все мы выигрывали. И все проигрывали. Выпьем за тех, кто ругает себя в эту минуту, и за тех, кто наслаждается успехом! Я пью за вас и ваше самое обидное поражение. Оно обязательно укажет верный путь!

«Сначала скотина, потом – ты», – твердит мать. Повторяет каждое утро, расталкивая девочку в половине пятого утра. Летом вставать трудно, зимой – невыносимо. Девочка просит есть – немного хлеба, чтобы унять резь в желудке. Каждое утро мать повторяет одно и то же: сначала скот, потом ты. Скот – это полтысячи овец, бестолково шатающихся по голой земле, которую мать тоже отказывается питать.

– Думаете, я все подстроила? Извините, Кэтрин, но это клиника… Ты покачала головой, сдерживая смех, словно я несу полнейший бред. Потом добавила: – Ой… Клиника – фигура речи. Не хотела напоминать вам про болезнь… – Я и не вспомнила. Я задала вопрос. – Я ответила. – Правда? – Допустим, мое появление – не судьба и не совпадение, – но что тогда? – Понятия не имею! Вам лучше знать, Лили!

Дорогой издатель, я располагаю важной информацией о главном редакторе. Известно ли вам, что Кэтрин Росс рассматривает подчиненных как собственный гарем? Не пропускает никого. Смуглые, темнокожие, белые. Ей все равно, лишь бы молодые. Бедные стажеры на все согласны ради продвижения по службе. Не хочет ли уважаемое начальство задуматься, как оградить молодежь от сексуальных домогательств?

«Ценю ваш шоколадный оттенок». Шоколадный оттенок! Серьезно? Совсем с ума сошла женщина! Говорит про шутки, «понятные двоим». Ненавижу высказывания из серии «я, конечно, не расист, но…» или оправдания в духе «что такого, я всего лишь пошутил». Люди ее поколения часто грешат подобным. И все равно ее глаза – небесной голубизны – очаровывают, не могу оторваться. Она это чувствует. Ей приятно.

Я очень хотела тебя увидеть, несмотря на дурные предчувствия. Странное состояние, до сих пор не могу найти ему имя. Уязвимость, наверное… детская жажда тепла. Жизнь меня разочаровала, друзья бросили. Много лет я ни с кем, кроме Иэна, не говорила по душам. Я изголодалась по общению и захотела дружить с тобой. Так сильно, что готова была закрыть глаза на предчувствия – жалкая картина, правда, Лили?

Когда созрело яблоко и падает, — отчего оно падает? Оттого ли, что тяготеет к земле, оттого ли, что засыхает стержень, оттого ли, что сушится солнцем, что тяжелеет, что ветер трясет его, оттого ли, что стоящему внизу мальчику хочется съесть его? Ничто не причина. Все это только совпадение тех условий, при которых совершается всякое жизненное, органическое, стихийное событие.

Несмотря на то, что доктора лечили его, пускали кровь и давали пить лекарства, он все-таки выздоровел.

Фатализм в истории неизбежен для объяснения неразумных явлений (то есть тех, разумность которых мы не понимаем). Чем более мы стараемся разумно объяснить эти явления в истории, тем они становятся для нас неразумнее и непонятнее.

Я знаю в жизни только два действительные несчастья: угрызение совести и болезнь. И счастье есть только отсутствие этих двух зол.

Я бы не поверил тому, кто бы мне сказал, что я могу так любить. Это совсем не то чувство, которое у меня было прежде. Весь мир разделен для меня на две половины: одна - она и там все счастье, надежда, свет; другая половина - все, где её нет, там все уныние и темнота... Я не могу не любить света, я не виноват в этом. И я очень счастлив...

В конце концов, пока ты молодая и красивая, патриархат не так уж и страшен и солидарность между девушками, на которых есть спрос, и теми, на кого его уже нет, отсутствует. Это плохо — но мы, увы, понимаем подобное только с возрастом, когда переходим во вторую категорию, о чем постоянно говорит Рысь. Здесь полагалось быть смайлику, но его не будет.

Вот так же, как сейчас, только с каждым днем твой батон будет немного черстветь, жизнь будет отщипывать от тебя по кусочку, и в конце концов останется старческий сухарик. Горбушка-бабýшка. В английском действительно есть такое слово — «babushka».

Нет, в тридцать ты еще красивая, свежая, и дают тебе то двадцать два, то двадцать пять. Но ты ведь не дура — и видишь рядом настоящих двадцатилеток. И думаешь — боже, какие они грубые уродины… И выглядят старше своих лет, просто ужас. Ну, не всегда так думаешь, конечно, но часто, и это плохой признак.

— Разобьешься — не приходи. Это не входило в мои планы. Я неплохо ездила когда-то на мотобайках — и была уверена, что со времени моего первого азиатского трипа законы физики не успели сильно измениться.

— Знаешь, что дальше? — заботливо продолжала она. — Ты будешь постепенно выпадать из педофильского поля охоты. Потом станешь замечать биологические изменения. Кожа, обмен веществ, вот это все. Рухнет самооценка. Легко можешь стать психиатрической пациенткой. В общем, если вовремя не встретишь себя, будет плохо…

Мотоцикл «Tiger», шлем и кожанку я одолжила у знакомой рокерши, которую все звали Рысью (у нее, кажется, даже паспорт был на это имя). Рысь сначала ни в какую не хотела, но когда я честно объяснила ей, в чем дело, прониклась и сжалилась. Она такие вещи понимает.

Что хуже – угроза войны или сама война?

Если вы потеряете человека, который был для вас целым миром, то увидите, как легко провести черту и сказать: все кончено, его больше нет. Я до сих пор слышу голос мужа. Слышу его, будто он рядом. Когда я блуждаю в темноте, я слышу, как Билл в доме зовет меня, как будто он на заднем дворе чинит велосипедную цепь и спрашивает меня, не хочу ли я чашку кофе.

Быть наедине с собой не значит, что вы одиноки, и наоборот; вы можете быть в обществе многих людей, разговаривающих, сплетничающих и жаждущих вашего внимания, и при этом вы будете самым одиноким человеком в мире.

Если поставить коня на доску, он становится частью игры и влияет на ее ход. Но если снять его с доски, это просто конь и больше ничего; он не может ходить, побеждать другие фигуры, он больше не часть игры, а просто конь. Время от времени надо снимать себя с доски. Возвращаться к самому себе, к себе настоящему, когда ты наедине с собой и не притворяешься кем-то другим.

Горе может делать тебя удивительно одиноким. Не успев это осознать, ты уходишь в себя и потом можешь уже не вернуться полностью.

Люди поверят во что угодно, и если им дать выбор, они предпочитают ложь, а не правду, потому что ложь обычно более интересна.

Лежа в постели, Бетти ощупывала контуры своего тела – ребра под кожей, острый выступ тазовой кости, четче проступившую ключицу – и гадала, правда ли это. Вероятно, нет, хотя она вполне могла превратиться в нечто иное: снаружи – девушка, внутри – стальная сила воли.

Тело – всего лишь тело, вместилище для души, и она вовсе не обязана следовать нормам, традициям или чужим ожиданиям лишь потому, что так принято в Америке. Она не обязана выходить замуж, не обязана заводить детей и не обязана худеть.

– Полагаю, мужчины верят, что так и должно быть. Что они – люди, а мы – не совсем. Разве что на две трети. – Да пошли они!

Может, Бетти никогда и не узнает, что сломило Джо, но она твердо знала одно: ей придется быть сильной ради сестры. Она должна снова зажечь в ней искру.

И все же проще любить того, кто похож на тебя.

Не каждый владеет токодаром так, как я. Вот бы еще научиться говорить то, что хочется.

Выстрадай судьбу. Все остальное — заблуждение.

Тот, кто ищет боли, находит ее повсюду.

Смерть – не единственное наказание для человека. Ведь можно подарить ему ночные кошмары.

Других можно использовать вместо ножей. Нужно лишь смекнуть, как с ними обращаться. И все же лучшим твоим оружием должен быть ты сам.

«Никогда не показывай, что тебе что-то дорого! Он тут же отнимет это у тебя». Он так много у меня отнял. Но больше я такого не допущу.

«Найти баланс?! Здорово, дайте мне навигатор для поиска — и можем начинать».

Нужно быть осторожнее со своими желаниями.

– Реальность – это очень относительное понятие.

— И злость превратилась в ненависть… — тихо прокомментировал Люциан. — Какая разница? — Злость служит для защиты, ненависть — для нападения

Когда казалось, что хуже быть уже не могло, судьба наносила новый удар.

Наверное, ему тоже хотелось смеяться и шалить вместе с нами, но о том, чтобы принять его в свою компашку, не было даже мысли. Егора отвергали, били, чмырили, подсмеивались над ним, изображая его бессвязное мычание.

Конечно, понимал, что я грешник – воровал, часто не слушался. Но всегда надеялся, что все-таки Бог меня простит. Я же сирота. Хотя бы поэтому.

Бог посмотрит на меня строго, а я голову опущу перед ним и скажу: «Господи, прости меня, грешника». «Ну, что с тобой делать, - ответит он, - ты был маленький, не понимал. Надо простить Гошку».

Егор и сам прекрасно понимал, что он гадкий утенок, которого подсунули в чужую стаю. Все дети вокруг и слышали, и разговаривали, а он не мог. И, несмотря на это, упорно пытался с кем-нибудь подружиться, быть как все.