– Я его любимая тема. И это совсем не весело. – Что-что? – Макси привстала. – Он писал о чем-то личном? – Ага. – Я кивнула. – Для начала, про мой вес. Макси снова выпрямилась. – Любовь с пышной дамой? Так это ты? Черт побери. А в мире остались еще люди, не читавшие эту идиотскую статью? – Это я.

Ну и что это значит? И когда он это написал? А если он все еще по мне скучает, то почему не звонит? Может, есть надежда? Может, я сама позвоню ему позже? Может, у наших отношений есть шанс?

Шепард уперся руками в горячую черную землю. Он и не знал, что земля может гореть…

Забудь про темный шоколад с клубнично-сливочной начинкой; теперь ты – темная неистовая вспышка ярости, и угри жмутся в уголок, испуганно прячутся и затихают.

«Это» случилось до моего рождения. «Это» было ужасной случайностью, несчастьем, и помочь никто ничем не мог, ни тогда, ни сейчас. Лучшая помощь, единственная помощь – вести себя так, будто «этого» не происходило вовсе. То есть больше об «этом» маму не спрашивать и нигде не упоминать, ни в кругу семьи, ни за ее пределами.

Согласно статистике, Джорджа Хендерсона с высокой вероятностью убил кто-то из семьи. Чутье упрямо указывало Алексу на Джой. Или Рут. Или на обеих.

Негодяй. Какое чудесное слово! В голове Джой возник образ мотка новенькой колючей проволоки. В ответ на слова Белла отец рьяно закивал. Как-то очень уж рьяно, подумала Джой.

Джордж, не глядя, вывернул ногу, пнул ею назад и впечатал каблук в шею Гвен. Она рухнула на пол, хватаясь за горло, силясь вдохнуть. Джордж посмотрел на нее сверху, задрав подбородок, и Гвен вдруг с ужасом поняла: муж контролирует ее при помощи насилия. И делает это осознанно.

Главное в жизни — не победа. Главное — человек, которому ты звонишь, чтобы сообщить о своей победе.

ПРО УЧИТЕЛЯ: «Единственный способ добиться успеха в жизни — это встретить человека, которого ты будешь безгранично уважать, на кого будешь смотреть снизу вверх и кого захочешь сделать счастливым».

ПРО ДЕВУШЕК: «Как-то я решил спросить учителя: «Как ты думаешь, у меня будет девушка?» Мой сын в последнее время задает мне тот же дурацкий вопрос. А Кас тогда не на шутку разозлился: «Забудь о девчонках, Майк! Завтра я куплю тебе большую палку. Храни ее. Придет время — я, скорее всего, его не застану, — когда она тебе пригодится, чтобы отбиваться от целой толпы женщин».

ПРО НАСТРОЙ: «Тренер говорил: «...Сейчас ты общаешься со своим подсознанием. Ты — боевая машина, Майк. Лучший боксер, которого когда-либо создавал Бог... Ты рожден для этого. Мир еще никогда не видел такого бойца, потому что никто так яростно не выбрасывает удары в комбинации. Твоя цель — причинить как можно больше боли. Ты одновременно безбашенный и невозмутимый...»

ПРО ПСИХОЛОГИЮ: «Когда я утверждаю, что успехи в боксе, как минимум, на 75 процентов определяются психологической и эмоциональной составляющей и только на 25 процентов — физической, многим в это трудно поверить... А возможность помочь человеку правильно увидеть ситуацию, понять ее и поверить в успех… обычно способствует достижению поставленной цели».

ПРО СТРАХ: «Природа дала нам страх, чтобы выжить… Вместе с тем страх нужно контролировать... Подобно пламени, эта эмоция нуждается в контроле, поскольку, неуправляемый страх способен сжечь все вокруг. Не только тебя, но и тех, кто оказался рядом. Если же ты научишься подчинять страх, то заставишь его работать на тебя. Без огня у нас не было бы цивилизации...»

ПРО Д'АМАТО: «Кас Д’Амато был одной из самых уникальных личностей на планете. Он причастен к судьбам огромного количества людей, которые с его помощью стали лучшей версией себя. Этот человек делал слабаков сильными. Он взял толстого, испуганного тринадцатилетнего подростка и превратил его в парня, которому известность не дает спокойно выйти на улицу».

Мне всегда нравилось примерять на себя разные роли: прокурора, детектива, убийцы, матери. Благодаря чужим словам — чужой жизни — я ненадолго становилась кем-то еще.

По-настоящему крупная драма или серьезное разоблачение оправдали бы все мои поступки и чувства. С трудом принимаю вертикальное положение, мимолетное облегчение сменяется горьким разочарованием. Ладно, я по-прежнему могу написать что-то другое, по-иному представить случившееся, обострить ситуацию...

Сначала я купаюсь в их одобрении, радуясь от осознания, что сделала хороший выбор, но почти сразу же похвала застывает комом в желудке под тяжестью всех противоречий: что, собственно, я творю?

Чувствую, как напрягается челюсть, когда правда проскальзывает сквозь зубы; я выпила слишком много и слишком быстро на голодный желудок; в моем пиве, если верить меню, девять процентов алкоголя, и все же, несмотря на опасность разоблачения, это катарсис — возможность поделиться этой неуверенностью, обнажить свою уязвимость перед Розмари. Это опасно, но так честно.

И все же паранойя дает о себе знать пульсацией в пояснице. Вряд ли кто-то сможет выйти через поддельный аккаунт на меня — ведь я не писала там ничего личного, — но как знать. Я в этом не специалист.

Вздрагиваю, вспоминая эту фразу, пусть даже мои действия были оправданы. Задача моей книги не в том, чтобы предать или отомстить — это всего лишь выражение моей внутренней жизни, моих фантазий и страхов, поэтому можно сказать, что я была честной и открытой, — и скоро, надеюсь, вся эта честность и открытость окажется на печатных страницах и в продаже

Если я что и узнала в течение жизни, так это то, что любой человек хранит по меньшей мере один секрет. Иногда даже от себя самого.

«Перо опаснее меча, — сказал бы отец. — Но только если твой противник умеет читать».

Отец утверждает, что люди верят не уму или сердцу. Они верят глазам. А мы помогаем прозреть.

Здесь Внешний мир нас не достанет. Ограда нас защитит. Нужно лишь оставаться на правильной стороне.

Я прижала учебники к груди, выходя из класса, хихикая, как школьница, которая знает какой-то секрет. Не могла поверить, что он доверил мне что-то настолько личное. В какой момент девочка становится жертвой?

Учитель делал комплименты по поводу моих духов, парфюм под названием «Египетская богиня», который я наносила за уши каждое утро. — Приятно, Эли. Если рядом был кто-то еще, то он называл меня мисс Вуд. Но наедине я была Эли.

«Тайна делает все особенным», — написал он на салфетке, синие чернила растеклись в том месте, где он почеркнул слово «особенным». Я кивала, потому что знала, чем он рискует ради меня: своей работой. Я начала писать в своей тетради для творчества, снова и снова: «Я не стану причиной его увольнения. Я не стану причиной его увольнения».

Мы встретились взглядом, и я почувствовала себя олененком, пойманным врасплох на лугу. Дыхание сперло и внутри все сжалось. Он был той самой практически идеальной смесью дозволенного и запретного, идеальный подростковый леденец.

Когда он впервые поцеловал меня, то поцеловал не в губы. Тогда я еще не читала книгу. Он сказал, это красивая история о любви.

Хенли мысленно перебирала все, что должна была сделать. Когда она находилась на месте преступления, срабатывала мышечная память. Осмотри окрестности, отметь знакомые и незнакомые вещи, то, что вписывается в картину, и то, что не вписывается. Рассматривай все как улики. Представь очередность событий. Сохраняй и защищай.

Хенли знала, что умеет забираться людям под кожу. Ей всегда было присуще желание понять, что вызывает у людей реакцию и на какие кнопки надо нажимать, чтобы заставить их оступиться. Она не была уверена, что это: врожденный талант манипулятора или просто дар убеждения.

Она думала, что кошмары прекратились. Жуткие сны и панические атаки преследовали ее на протяжении нескольких месяцев. На глаза навернулись слезы, когда в ванной ее снова охватил страх.

— Я знаю, что ты сейчас делаешь. Пытаешься заставить меня заглотить наживку. И до сих пор пытаешься сложить воедино все эти маленькие кусочки косвенных улик, словно пазл. Но ты и я знаем, что они не складываются друг с другом.

Вначале ей нужно было принять душ и смыть с себя другую пленку — тонкую пленку смерти, которая, как ей казалось, покрывала все ее тело, а также запах неудачи, который преследовал ее с той минуты, как она вышла из дома отца.

Она чувствовала, как он прижимается телом к ее груди. Она ощущала его запах. Сердце начало часто биться у нее в груди, и она стала хватать ртом воздух. Воздуха не хватало. Холодный дождь никак не помогал — к лицу прилила кровь, жар растекался по телу. В ноге начало покалывать, на нее накатила волна страха.

Я расплываюсь пеной, я – поле пшеничное, я – сиянье глади морской. Детский плач вбирают в себя стены, а я обращаюсь в стрелу.

А правда ужасна, и мух глаза ее отражают. Они жужжат, точно стайка синих детишек, в сетях бесконечности, и в конце все равно повисают в петле Смерти, на одном из многих ее кольев.

Не человек, – огромный черный башмак, – я тридцать лет в нем жила, подобно ступне, бледна и несчастна.

Умирать – искусство не хуже прочих. В нем я достигла изрядного совершенства.

А что же любовь? Она тоже может сильно повлиять на человека: принести настоящую радость, стать тем самым поворотным моментом, что определяет дальнейшую судьбу. Подарить надежду тем, кто отчаялся. В конце концов, любовь — это величайшая сила на свете. Но и она, как все в подлунном мире, имеет обратную сторону.

Избавься от груза, Шази. И лети.

— Откуда ты знаешь, что я улыбаюсь, если даже не смотришь на меня? — Я это чувствую.

Все потому, что они составляли две половины единого целого. Он не принадлежал ей. А она не принадлежала ему. Дело вообще было не в обладании. А в гармонии, в дополнении друг друга.

Чем темнее небо, тем ярче звезды.

– Я обещала никому не рассказывать… Тара очень просила. Мол, если он узнает, что я кому-то проболталась, то точно меня убьет. – Он? Кто он? Тара сказала? Девушка молча кивнула. – Кто этот человек, Зои? – не отставала Мариана. Племянница неуверенно покачала головой. – Тара несла какой-то бред, она словно с ума сошла… Она утверждала, что… что это один из наших наставников. Преподаватель.

И вдруг она увидела. На песке, у кромки воды, лежали его кроссовки. Те самые старые зеленые кроссовки, аккуратно сложенные рядом друг с другом. Перед глазами Марианы все расплылось. Она бросилась в море, отчаянно крича, надрываясь, словно гарпия… А после… ничего. Три дня спустя тело Себастьяна прибило к берегу.

Представив, что Себастьян здесь, рядом, Мариана взглянула в окно, подсознательно ожидая увидеть там, кроме проносящихся мимо деревьев, отражение мужа. Но вместо этого в стекле отразилось совсем другое, чужое лицо. Какой-то мужчина грыз яблоко и беззастенчиво глазел на нее. Испуганно моргнув, Мариана резко повернула голову. Сидящий напротив незнакомец улыбнулся.

Или я лгу самому себе? Может, в сущности, я всегда был таким, просто не способен это признать? Нет, ни за что не поверю. В конце концов, каждому должно быть позволено в глубине души считать себя благородным героем. И мне тоже. Хотя я вовсе не герой. Я злодей.

– Там лежала девушка… лет двадцати, не старше… – Мужчина торопился, желая выговориться. – Волосы до плеч… кажется, рыжие… Вся в крови… все вокруг залито кровью… Он умолк, и журналист задал наводящий вопрос: – Ее убили? – Да, ударили ножом… Много раз… Не могу сказать, сколько именно. У нее было такое лицо… это ужасно… ее глаза… глаза распахнуты. Всё смотрят, смотрят…