– Вот что, Генри, мне нужно кое о чем с вами поговорить. – О чем? – В понедельник вечером я выглянула в окно, после того как закончила работать с группой. И увидела, что вы стоите на другой стороне улицы, рядом с фонарем, и наблюдаете за мной. – Вы меня с кем-то спутали. – Нет, это были именно вы. Я хорошо рассмотрела ваше лицо. И уже не в первый раз замечаю, как вы следите за моим домом.

Склянка была не по размеру тяжелая, но содержимого в ней не было ни капли. Феона осторожно потянул носом воздух из открытого горлышка. Уже знакомый запах сирени и плесени внутри флакона нисколько его не удивил.

Стрельцы перевернули начавшее костенеть тело на спину. Чувствительный нос монаха сразу почувствовал очень тонкий, едва уловимый запах сирени и плесени. Приобретшее от времени с момента смерти землистый цвет лицо Преториуса перекосил невыразимый ужас.

Вера в чудесный дар старца у многих была сродни поклонению местночтимым святым, но всё же, по увереньям некоторых самых сведущих и затейливых из присутствующих баламутов, состояние несчастной мало чем отличалось от вечного упокоения.

Удар был совсем свежий и очевидно послужил причиной смерти, ибо никаких других ранений, угрожавших жизни, отец Феона на теле незнакомца не нашел.

Все земля у прострелянной осины сажени на три в округе была измята, истоптана сапогами и копытами лошадей. В некоторых местах земля оказалась столь обильно полита кровью, что мягко просаживалась при ходьбе, а трава нещадно липла к ногам.

В этот момент глаза его неожиданно помутнели, из рта пузырясь потекла обильная жёлтая пена. Сёмка схватился за горло, в кровь раздирая его ногтями. Из глотки вместе с утробным клокотанием наружу вырвались звуки, больше похожие на рёв туманного горна.

Я ей не поверила. Ведь она не знала ни про таблетки, ни про провалы в памяти. А рассказывать о них я, разумеется, не собиралась, предпочтя свернуть разговор. Но осадок остался. Что-то царапалось в памяти, не давало покоя.

Я улыбнулась, вдыхая тонкий, немного мускусный запах его лосьона после бритья. Так хотелось закрыть глаза и положить голову ему на грудь, хотя бы на миг… Вспомнить, как это бывает, когда есть тот, на кого можно опереться, рядом с кем беда не беда. Господи, до чего же я устала…

– Эви! – завопила я, сунула ноги в шлепанцы у дверей и в спешке чуть не перелетела через порог. Остановившись на крыльце, окинула взглядом клочковатый газон и край уродливой изгороди. Эви во дворе не было.

Я казалась себе старым непарным носком, который вывернули наизнанку и бросили в темный угол, где он и лежит, бесполезный и никому не нужный.

На втором этаже дома, соседнего с домом Сэл, качнулась занавеска. За ней угадывался чей-то силуэт – кто-то только что отошел от окна. Кто-то следил за нами оттуда.

Би-ип, х-сс, х-сс, би-ип. Так теперь звучит моя жизнь. Вернее, то, что от нее осталось.

В походе к Нанга-Парбат я снова чувствую себя свободным. Я чуть было не забыл, что самое главное сокрыто в дикой природе. Она делает нас из функциональных единиц снова людьми. Источником силы является не восхождение как таковое, порой достаточно пройтись по нетронутой земле, и это счастье. Не пойду — пропаду.

Мои занятия альпинизмом имеют больше общего с искусством, нежели со спортивными достижениями. Неважно, хожу ли по отдаленным горным долинам или альпийским лугам...

Остаться в живых в ледяной вышине – не что иное, как искусство. Жить настоящим моментом, а также счастье, которое получаешь в процессе восхождения, то есть многообразие переживаний, открытий, принимаемых решений, составляют то, что я считаю традиционным альпинизмом: восхождение как путешествие по страницам истории Земли и способ познания человеческой натуры.

Публикацией писем из Гималаев я преследую две цели: рассказать об опыте альпинизма за последние пятьдесят лет и предоставить вниманию читателя, пожалуй, самые искренние рассказы о Стране снегов. Это мои письма и ключевые письма других восходителей, необходимые для понимания двухсотлетней тяги людей к Гималаям.

Войдя в семью Мортимер, с ними останешься навсегда.

Одно она знала наверняка: к прошлому уже не вернуться. Бутылку откупорили, джинн давно вылетел на свободу.

Это не сон и не фильм, который она смотрит. Это жизнь.

Этим летом семья разваливается на части.

В тот день, пока мне сверлили зуб, было принято окончательное решение. Как только я вышла из кабинета врача, с туманом в голове и болью в челюсти, Джо быстро потащил меня в машину. «Барак просит меня стать его напарником на выборах», – выпалил он, как только закрылись двери авто. «Я так тобой горжусь, Джо!» – попыталась вымолвить я.

Мишель с Бараком и мы с Джо по-разному дополняли друг друга, и каждый из нас привносил нечто уникальное в профессиональные и личные отношения.

И вот, поскольку партийные советники уже рассуждали о своей стратегии на предполагаемых президентских выборах, я больше не могла сдерживать эмоции. Я решила, что должна поучаствовать в этой беседе. Проходя через кухню, я увидела маркер. На своем животе я большими буквами написала НЕТ, и прямо в бикини проследовала в гостиную. Стоит ли говорить, что меня услышали.

В один прекрасный день Джо спокойно произнес: «Наоми сегодня исполнилось бы четырнадцать». Иногда я поражаюсь его силе. Жизнь Джо была отмечена такими тяжкими утратами. Потеря ребенка стала моим ночным кошмаром. Есть моменты, когда я сомневаюсь, смогу ли когда-нибудь стать прежней. Но потерять двоих детей и жену!

Я была их мамой во всех смыслах этого слова. Они это знали, и я знала. И в тот день, когда они невзначай назвали меня мамой, я осознала, что мы это сделали. Мы построили тот безопасный дом, о котором я всегда мечтала. С того момента я больше не тревожилась, что могу подвести их.

Теперь я знаю силу боли: она обнажает нас, она срывает маски и разрушает то, что, как нам казалось, удерживает нас вместе. Но я также знаю силу сопереживания – оно как воздух для утопающего. Я знаю, что жест, даже малозаметный, может стать актом милосердия: телефонный звонок, дружеская шутка, неожиданная записка.

Следователь Сорокин поразил Александра Людвиговича татуировкой. В маленьком тесном кабинетике за столиком, заваленным бумагами, он сидел в легкой форменной рубашечке, и сквозь тонкую, полупрозрачную ткань белоснежного ру- кава Непокоев отчетливо различал на широком плече сотрудника Управления экономической безопасности что-то вроде мордочки.

Геннадий Георгиевич Пешков был очень ре- шительным человеком. Буквально энергиче- ским. Крупно повздорив как-то раз с бухгалтери- ей «Билайна», он в пять минут принял решение уйти от одного сотового оператора к другому. Одномоментно. Всей сразу многотысячной ком- панией, со всеми подразделениями, сервис-цент- рами, складами, филиалами в десятках регионах необъятной родины.

В больших и холодных зрачках дочери мерца- ли, вспыхивали и гасли живые колючие огонь- ки. Но главное, не видно было дна. Какая-то не- мыслимая бесконечность черноты открылась. И от этой внезапной, нечаемой глубины мураш- ки шли по коже. Разбегались.

Он исходил и вдоль, и поперек официальный сайт компании loveinternational.com, как рус- скую, так и английскую версии, и даже делови- то ткнулся в китайскую, поддержанный в этом отчаянном предприятии гугл-транслейтом, но ничего, кроме идентичности, констатировать не мог.

Ведь кого только за долгие годы счастливой и плодотворной жизни не доил Александр Людвигович. Большие издательские дома и крупнейшие благотворительные фон- ды, известнейшие университеты и знаменитей- шие ресторанные сети, отдельных ценителей прекрасного из русского списка «Форбс» и ме- лочь краудфандинговую, даже родное государст- во, строгую мать, и ту ему случалось обирать.

— Как, как? Лав? Да еще интернешнл? — ре- гистр молниеносно меняя на чисто песий, сар- кастический, рваный, кусающий, совсем не му- зыкальный, стал с места разгоняться Александр Людвигович, стал набирать обороты, чтобы ка- кой-нибудь разящей наповал ремаркой, которая должна была вот-вот родиться на языке, убить. Убить — и номер в бан.

Джеймс все равно смотрел на меня так, будто я – самое лучшее, что с ним когда-либо случалось.

Я не хотела больше быть в разлуке с ним. Я не могла больше сердиться или скорбеть. Я хотела наконец снова ощущать то наслаждение, какое мы с Джеймсом дарили друг другу. Я хотела наконец снова говорить с ним, писать ему и делиться с ним своими страхами и тревогами. Я хотела любить его.

Как только ты выдашь свои слабости, станешь уязвимым – непозволительная роскошь для управляющего большим предприятием.

Ты думаешь, для таких случаев есть особые правила, но их нет.

Она любит меня. Она любит меня, чёрт возьми. По ощущениям, в груди зияет рана, которая не хочет заживать.

- О чем ты думаешь? О том, что я влюблена в тебя. О том, что ты мой единственный. О том, что от этого мне страшно.

Сказал про себя: «Три!», но не выстрелил. Не смог. Ну, не могу я стрелять в человека, который мне не угрожает.

Выходило, что оба телефона находились вне зоны действия сети, каким бы оператором связи они не обслуживались, из чего следовало, что если меня нашли по сим-карте, то сейчас я для «них» пропал. Нет телефона, нет человека.

Один бог знает, как они нашли меня, но в том, что эти люди имели отношение и к убийству полковника, и к той квартире на Ордынке, я уже не сомневался.

- Меня сегодня убьют, - Его слова казались бредом сумасшедшего, внезапно начавшего говорить четко и внятно, - Возможно, что убьют.

Честно говоря, я ожидал увидеть в комнате намыленную веревку, или какие-то другие причиндалы для суицида или, на совсем уж худой конец чей-то труп, таким взволнованным показался мне сосед, но к счастью, ничего такого в комнате не было.