Оттого ли, что я маленьким ребенком столько раз своею рукой писала: «Прощай, свободная стихия!» – или без всякого оттого – я все вещи своей жизни полюбила и пролюбила прощанием, а не встречей, разрывом, а не слиянием, не на жизнь – а на смерть.

Кем же я был в жизни другой, мною непознанной: Рощей рябин, в день золотой облаком розовым? Может, бежал преданным псом рядом со стременем Или, дрожа, спал под кустом, кем-то потерянный?..

Пусть те, кто нас хоть чуть-чуть любил, Возвращаются, ведь это случается. То в дожде грибном, то в осенней мгле Пусть повстречаются тихо, нечаянно...

Мчатся минуты, где же тот локоть, Где то плечо, на кого опереться? Счастье — кому-то, боль одинока, И от нее никуда нам не деться...

Слился с небом косогор, И задумчивы каштаны. Изумрудная растет трава. Да зеленый тот ковер Нынче кажется багряным, И к нему клонится голова. Молча здесь стоят люди, Слышно, как шуршат платья. Это Бабий Яр судеб. Это кровь моих братьев...

Коротка наша жизнь, но бегут друг за другом года, Яркий свет разменяем на вечную темень. Умирает лишь раз человек навсегда, Много раз человек умирает на время...

Если ты любишь своих друзей, То подумай: нет ли среди них кого, Кто по воле судеб и чужих кошельков, Оказался на другой стороне. Вспомни их номера. Позвони. Не читай вечно врущих с утра газет. Вам не надо лгать. Вам понять легко, То, что вы не нужны войне...

Узором зыбких звездных блесток Украсит ночь свою канву В саду, где девочка-подросток Сбирает лунную траву...

Весь день шуршал холодный дождь, Витал осенний листопад. Приди в последний раз — придешь? — В продрогший сад. Перед разлукой — постоим, Пусть прошлое обступит нас. Молю: внемли словам моим В последний раз...

Кто славы проворонил зов И друга обрести не смог, Тот средь толпы своих врагов, Как древний идол, одинок, Стоит, угрюм и нелюдим – Его любовь повсюду с ним...

Мой ангел, этот нежный плен Прохладных рук твоих… Клянусь, я б отдал всё взамен Ревнивой власти их, Я б счастлив был такой тюрьмой, О сторож неусыпный мой!..

Твое сердечко – мотылек, Порхающий у губ моих, – Несчастен, если одинок, Блажен, прильнув ко мне на миг; Все, чем на свете я богат – Мой хрупкий, мой бесценный клад!..

В тот час, когда всё в мире спит, О безутешный звездочет, — Ты слышишь ли, как ночь течет, Как арфы, жалуясь навзрыд, Зари торопят ход?..

Когда мы в тех, кого любили, готовы всаживать ножи, о наших детях мы забыли... За что они — давленыши? Закончились о братстве сказки. Наш бывший сказочник — палач. Но по-грузински и абхазски плач — это плач...

Это женщины России. Это наша честь и суд. И бетон они месили, и пахали, и косили... Все они переносили, все они перенесут..

О, нашей молодости споры, о, эти взбалмошные сборы, о, эти наши вечера! О, наше комнатное пекло, на чайных блюдцах горки пепла, и сидра пузырьки, и пена, и баклажанная икра!..

Ты спрашивала шепотом: «А что потом? А что потом?» Постель была расстелена, и ты была растеряна…

Людей неинтересных в мире нет. Их судьбы — как истории планет. У каждой все особое, свое, и нет планет, похожих на нее...

Ты большая в любви. Ты смелая. Я – робею на каждом шагу. Я плохого тебе не сделаю, а хорошее вряд ли смогу...

Ловко. Без их помощи вы бы не справились. Камень катить, символы на нем долбить, дорогу в реке мостить - это не для белоручек. Ну, ну, Евграф Павлович, не серчайте. Скажите лучше, откуда вы узнали, как капище должно выглядеть?

Они вернулись к речушке, прошли по тайной тропе, долго и безуспешно карабкались по склону оврага, но, в конце концов, взобрались наверх, к замеченному ранее павильону из желтого камня. Прежний владелец усадьбы генерал-аншеф Петр Иванович Стрешнев нарочно выстроил его в уединенной части парка, для отдыха от назойливых домочадцев и гостей.

Марджиям записала три даты на клочке бумаги, развернула длинный свиток с цифрами и непонятными символами. Минут десять отрешенно водила пальцем по строчкам и столбцам, позабыв о гостях. Те реагировали на это по-разному. Сыщик опустился на мягкий ковер, скрестив ноги по-турецки, и листал ближайший к нему фолиант.

Выходит, вы не в курсе его мономании? Он обожает старинные легенды, мифы, былины, и постоянно ищет доказательства, что все события, описанные в древних эпосах, происходили в реальности.

Воронеж на полдороги между Кавказом и Москвой. Убийце как раз требовался очередной отвлекающий момент, чтобы его не разоблачили. Настоящее безумие нельзя вызывать по заказу, мозг человека — слишком сложный механизм. А создать видимость безумия… Предположу, что злодей добавил в еду семена дурмана. И заметьте, снова за ужином!

Мы забирались в такие места, где прежде не ступала нога человека. Вообразите, там даже козьих троп не было! Первозданная природа, прекрасная и смертельно опасная… Перезимовали в Тифлисе. Во второй год вылазки делали реже — слишком много времени уходило на описание наших открытий, на корреспонденцию с университетами и научными журналами.

Гуров, когда приезжал допрашивать Александра Вадимовича, заметил, что на фасаде магазинчика висит пара камер. Но почему-то тогда ему не пришла в голову мысль, что записи с этих камер могут ему как-то пригодиться в расследовании.

Дмитрий сидел за столиком в самом дальнем углу полутемного зала и, подперев рукой голову, смотрел на подиум, где пока еще условно одетая в нечто прозрачное девица вертела бедрами в такт музыке. Рядом с лейтенантом стоял стакан с какой-то светлой жидкостью.

- Правда, характер у нее был тот еще! – ухмыльнулся старик. – Признаться, стерва она была отменная. Но все недостатки ее характера перекрывала ее красота. Она сводила с ума даже меня – старика.

Охранник привел их в небольшое помещение, что-то вроде тамбура перед входом в другую комнату, и предложил выложить из карманов на столик все, что в них найдется, включая оружие, телефоны, диктофоны.

Когда Дмитрий рассказал Крячко о соре Татьяны Вершининой с итальянским фотографом и предположил, что они все-таки были любовниками, Крячко сначала задумался, а потом сказал: «Все может быть».

Станислав Крячко входил в квартиру к Вершинину уверенно и целенаправленно. Он решил, что беседа с Яном должна закончиться или арестом Яна, или полным снятием с парня подозрений в убийстве Татьяны.

Лев Иванович был в числе первых, кто рвался узнать, есть кто-либо на яхте или нет. Как только Аня услышала знакомые фразы «лежать», «лицом в пол», «руки за спину», сразу стало ясно, «Доминика» оказалась с пассажиром.

Когда обнажилось содержимое коробки, Вадим сделался пунцовым, как вареный рак, а это означало лишь одно — раньше этот предмет ему доводилось видеть и даже держать в руках.

Прошло десять минут, и за это время не произошло ровным счетом ничего. Внучка убитой стояла и рассматривала лежащий перед ней труп бабушки, не задавая вопросов.

Звук шел именно из-под двери. Там оказался крупный красный камень, который был настолько большим, что легко размещался в просвете между полом и дверью и одной из своих граней цеплял поверхности, издавая неприятный скрежет.

«Труп расположен лицом вверх, головой к журнальному столику на расстоянии полутора метров, ноги направлены к стене с картинами, руки вытянуты вдоль туловища…»

Девушка впервые видела убитого человека так близко. Она старалась даже не дышать, настолько ее впечатлила вся эта картина. В какой-то момент практикантке даже стало плохо.

Достоевский пытался выразить простую истину утверждением, что красота спасет мир; через сто лет в ответ ему сочинили смешную присказку про побеждающее зло бабло, и на том успокоились. Смыслы и истины – они для юродивых, а мы - серьезные взрослые люди. Любая социальная модель строится на культуре и ценностях.

Не могу объяснить, почему, но в этом не очень обычном напутствии мне почувствовалось больше искренней человечности, чем в любых слезах, пожеланиях, похлопываниях по плечу и объятиях. Через четверть часа «Андромеда-1» осталась далеко позади, превратившись из громадного шара в едва различимую теплую каплю света, искру жизни посреди межзвездного холода. На корабельных часах был вечер 14 октября 2021

Насилие как мерило истины: кто сильнее – тот и прав; отсюда рудиментарное стремление доказывать кулаками неправоту собеседника. Способность набить морду есть критерий и ума, и достоинства, и ценности личности. В ответ на любые аргументы противников традиционная культура предлагает террор, ибо вести дискуссию не в состоянии.

Однако сию впечатляющую симфонию холопов и бар граждане готовы поддерживать, пока и власть тоже выполняет негласные правила социальной игры, сохраняя почтительную дистанцию, с которой народ единогласно одобряет любые начальственные фантазии, оставаясь при этом за пределами линии оцепления из солдатских штыков, глубокого рва и закрытых ворот.

Лидер в экипаже космического корабля – это не профессия, тем паче не должность, а роль. Взрослые, разумные, нравственные люди, специалисты своего дела, не нуждаются в начальнике, который будет говорить им, что делать, отдавать приказы и контролировать исполнение.

Я один, иногда по несколько недель. Или месяцев. В комнатах постоянно висит раздражающий сумрак, даже днем, так что я включаю весь свет, но от него сумрак никуда не уходит, просто из серого превращается в тускло-желтый. Мне вообще не хватает здесь света и воздуха. Зато сны очень яркие и пугающе четкие, как будто реальность поменялась с ними местами. Всегда холодно.

Я помню древнюю молитву мастеров: Храни нас, Господи, от тех учеников, Которые хотят, чтоб наш убогий гений Кощунственно искал всё новых откровений...

Где я? Так томно и так тревожно Сердце мое стучит в ответ: Видишь вокзал, на котором можно В Индию Духа купить билет?..

Здравствуй, Красное Море, акулья уха, Негритянская ванна, песчаный котел! На утесах твоих, вместо влажного мха, Известняк, словно каменный кактус, расцвел...

Я закрыл «Илиаду» и сел у окна. На губах трепетало последнее слово. Что-то ярко светило — фонарь иль луна, И медлительно двигалась тень часового...

В оный день, когда над миром новым Бог склонял лицо свое, тогда Солнце останавливали словом, Словом разрушали города...

Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд И руки особенно тонки, колени обняв. Послушай: далёко, далёко, на озере Чад Изысканный бродит жираф...

Сила есть только результат необходимости; обеспеченное существование ведет к слабости.