Некогда новорожденный Сэншу едва успел открыть глаза, но уже знал — время властвует над ним. Время решает, когда он может вмешаться. Вся его жизнь подчинилась этому правилу — всему свое время. И в прошлой его жизни, и в этой, правила были в самой структуре мира, и он не имел права их ослушаться.

Отчего-то купюры оттягивали его карман сильнее, чем он ожидал. Мир вообще любил переворачивать его позицию с ног на голову. Прямо назло, да?

— Знаешь, имя, которое ты носишь, — произнесла она, и он невольно отпрянул, — ничего не значит. Без тебя его даже нет. Это ты наполняешь его смыслом, а не наоборот.

Она улыбалась. Это заставило Якко неуютно поежиться. Весь ее расслабленный вид будто говорил: у меня на уме какая-то идея, так что ничего хорошего не жди.

— Все хорошо, — сказал он, будто в трансе. Камо кивнул и повернулся к остальным. — Это надолго? — спросил он, не обращаясь ни к кому конкретному. Сколько теперь Эйхо ни стремился поймать его взгляд — все было напрасно. Якко вдохнул эту мысль вместе с сухим острым воздухом — теперь это был его друг. И отчего-то этот подарок хотелось запрятать подальше от всех остальных.

И если ценой иллюзий была боль, то ответом боли всегда будет — любовь.

Следуйте за светлячком. Он выведет вас в мир людей, госпожа.

И вдруг светлячок вспыхнул, словно яркий фонарик. Этот свет объял грудь Норико, и через несколько мгновений померк. Девушка глубоко вздохнула во сне. Юэ напряглась, с опаской ожидая, что та снова зайдётся кашлем. Но сайин мирно посапывала на своём ложе. Светлячок поднялся в воздух, сделал круг над Норико и улетел… Юэ приблизилась к больной, ощупала её лоб и… Жар спал. Сайин была спасена, теперь

Цветки не знают листьев, а листья не знают цветков

Не желая делегировать задачи, мы не успеваем сделать важные или сложные вещи, которые действительно под силу только нам.

Всегда можно сделать что-то небольшое и после этого почувствовать — ты добился прогресса. Это безошибочный способ двигаться вперед, когда ситуация кажется неразрешимой

Размышления о незавершенных задачах считаются серьезным отвлечением, особенно если вы пытаетесь уследить за ними мысленно.

Я знаю, мои эмоции — всего лишь симптом слишком высоких требований к самому себе. Есть множество реальных вещей, которые я могу сделать, чтобы помочь себе справиться с ситуацией.

Обычно мы полагаем, будто выполнение задач займет меньше времени, чем на самом деле. В результате мы становимся жертвами завышенных ожиданий.

На «плохой» работе можно проводить хорошие дни, а на более престижной не чувствовать счастья.

Кашор-хаус — моё страшное воспоминание. Здесь прошлое и настоящее как будто существуют вместе, а я зажата посередине

Как будто дом требовал получить нашу семью в своё полное распоряжение. Мама с папой старались его преобразить, а он, в свою очередь, преображал нас.

Я боюсь минуты, когда огонь, горящий во мне, погаснет. Но, быть может, ещё больше я боюсь минуты, когда найду то, что ищу.

Я не верю в призраков и никогда не верила, во всяком случае как в нечто осязаемое, то, что можно почувствовать или увидеть. Однако я верю в силу памяти, верю в призраков как в остатки сильных эмоций, которые мы некогда пережили.

Она вознеслась на вершины славы, которая затем сожрала её живьём.

Смертельный страх так же значим, как любовь. Он проникает в глубину души и показывает тебе, кто ты такой. Ты отшатнёшься и закроешь глаза? Или осмелишься подойти к краю и заглянуть в бездну?

Приглашая призраков своих родителей на ужин, необходимо придерживаться определённого этикета.

Если Тина её чему-то и научила, так это тому, что, когда дело доходит до магии, в основе любой честной сделки лежат желания. Если чётко не озвучить свои желания, кто-то может этим воспользоваться. Либо цена в итоге окажется слишком высокой.

Иногда самое мучительное — это не ночной кошмар, а хороший сон, сбывшийся лишь наполовину.

В конце концов, нет больших знатоков последних сплетен, чем зеркала. Или секретов, если уж на то пошло.

Не имеет значения, каким могуществом ты обладаешь, время — единственное, чего никто не в силах дать.

– Рана глубокая? – спрашиваю я. – Нет, – шепчет принц. – Но это чертово железо… Он выдергивает стрелу, с острия капает кровь. Я смотрю на багровый наконечник и вижу металлический блеск. Талан роняет стрелу и стискивает челюсти. Его губы начинают синеть. Я истерически кричу, зовя на помощь. И потрясенно понимаю, что прошу спасти жизнь тому, кого все это время планировала убить.

– Ваше… Ваше высочество? – Кадок борется изо всех сил. Талан слишком резко оборвал мой контроль над ним, и он не может мыслить связно. – Она… она что-то сделала. Я… со мной что-то не так. Она опасна… опасна… она такая… Талан выгибает черную бровь, глядя на меня: – Может, мне нравятся опасные женщины.

Мы подходим к Кадоку, Рафаэль напрягается, но я успокаивающе поднимаю руку. Кадок бездумно уставился в стену, его разум заполонили фантазии, в которые я его погрузила. Отдай заключенному свой мундир. Выведи нас. Нам нужно выбраться из замка Периллос. Я обрушиваю на него свою силу. Нас никто не должен увидеть.

Приближаюсь к дольменам и оказываюсь в нескольких дюймах от мокрого от дождя камня. Портал не похож на Завесу – сплошную стену магии, которую я могла бы разрушить. Это непрерывный энергетический вихрь, который поглощает силу Стража; черная дыра, затягивающая внутрь. Прикасаюсь к камню – и тут же проваливаюсь в портал. В камень.

Я вскидываю бровь: – Помочь разрушить Башню Авалона? Мордред медленно пожимает плечами и слегка улыбается: – Таково предсказание. – Что значит разрушить Башню Авалона? – спрашиваю я. – Типа, снести ее или как? – Каждый камень в каждом здании может остаться на месте. Но Башней Авалона всегда правили Пендрагоны, потомки Артура. Я просто хочу, чтобы все они погибли, один за другим. Вот и всё.

– О, дама Ния… – По-прежнему улыбаясь, он подается вперед и шепчет: – Я с удовольствием представлю твою мамашу-неудачницу всему Камелоту. Я хочу, чтобы все поняли, почему особе с такой отвратительной родословной здесь не место. Мы всегда делали вид, что не замечаем подобных вещей, принимая полуфейри, да? Твоя мамаша потрахалась с монстром, ведь так? Ты порченая не наполовину, а целиком.

Ана кивнула. Она сходит в приют, чтобы увидеть детей, принятых ею в блоке 24 и сумевших выжить. Закрывая глаза, она всегда видела грубую кирпичную печь, на которой рожали эти женщины, видела счастье и покой в глазах каждой, кто держал своих детей, и муку тех, у кого Вольф и Майер детей вырывали. В каждом таком татуированном младенце осталась частичка ее самой.

Эсэсовцы в толстых шинелях, шапках и перчатках хлыстами гнали заключенных из ворот на замерзшие поля. Минус десять градусов — даже свирепые собаки поджали хвосты от холода. Но охранники не знали милосердия. Всех упавших ждала пуля. Несчастные узники жались друг к другу. Их дыхание поднималось в темное небо, как первобытный крик о помощи.

Ана осторожно подняла ручку Оливии, крепко прижала ребенка, а Эстер взялась за иглу и нанесла номер Зои: 58031. Ну почему это не мог быть какой-то простой номер, думала она. Она вспомнила ряд цифр на руке мертвой женщины, сделала глубокий вдох и наклонилась. Сосредоточившись и закусив губу, Эстер медленно набивала цифры, мелкие и аккуратные, прямо в подмышке ребенка.

Единственное, что ее подруга-акушерка могла предложить своим пациенткам, это грязные, вшивые одеяла, грязная вода и ржавые маникюрные ножницы. Каждый младенец, рожденный в лагере, был маленькой победой — пузырьком воздуха в затхлом пруду. Даже если крохотная жизнь сразу же угасала, у женщин все же была минутка радости.

— Почему вы убиваете младенцев? Женщины на нарах затаили дыхание, услышав такие слова, но доктор, похоже, задумался. — Это рабочий лагерь, — ответил он. — Следовательно, здесь все должны работать. Мать с ребенком работать не может. — Она может. Вы наверняка видели на полях женщин с привязанными к спине младенцами. Похоже, такая мысль не приходила доктору в голову.

. Ане приходилось поддерживать на поверке рожающих женщин, с трудом сдерживающих крики боли, чтобы не попасть под эсэсовские дубинки. Одна женщина даже родила на поверке. Ее ребенок упал прямо в грязь. Женщину избили за то, что она осмелилась поднять крохотного младенца.

«Все должны смириться с тем, что Прохор только там, где деньги.»

«Мир не оценит вас ни на рубль больше, чем вы сами себя оцениваете...»

«Делу час, а отдыху – все остальное время»

«Вот за что я люблю себя – так это за все!»

«Рабочую неделю давно пора официально сократить до одной пятницы!»

И когда стоишь в смерти по щиколотку, часто кажется, что и впрямь ходишь по воде.

Мы не способны видеть сквозь зеркало сознания и не знаем, что за ним прячется… Может быть, там целый зрительный зал.

Так что нам делать в этой суровой жизни? Да просто крутить педали. Если перестанем, педали начнут крутить нас.

Мы всю жизнь спасаемся от сего мира. Вот только само спасение… Оно не от мира сего.

В истинном гримуаре есть только одна страница - та, на которую ты смотришь сейчас.

Продажа души - это не разовый акт, а многолетний процесс. Больше похоже на запутанные кредитные отношения с банком.

Я прислонился к стене особняка. Подушкин, ты главный герой спектакля! Кукла, которую дёргали за нитки. И ведь видел я несостыковки, неувязки в данном деле, но думал не до конца разобрался, не всё выяснил.