Сценарий проката джентльменов в поисках десятки был всегда одинаков. Первым у приехавшей знаменитости брал интервью журналист газеты «Регион», известный местный культуролог Лева Бронштейн – безумно образованный молодой интеллектуал, знающий неимоверное количество иностранных слов. Он выстраивал их в предложение затейливой цепочкой, словно крестиком узоры на пяльцах вышивал.

Буквально минут за пятнадцать до того они закончили писать в студии радиопередачу на тему «Литературная Родина». Сема, ведущий передачи, спрашивал ее, редактора литературного приложения одной из русских газет, – возможно ли, по ее мнению, дальнейшее развитие русской литературы в условиях Ближнего Востока.

Приехав, я почти сразу поняла, что оживленный разговор между двумя людьми вовсе не означает того, что эти люди — друзья или даже знакомые. Просто израильтяне легки на завязывание любого разговора на любую тему, с кем угодно. Реакция при этом на любой, самый неожиданный поворот в теме беседы бывает потрясающей.

Со стороны туалета к нам приближался человек с жестяной банкой в одной руке и пучком мокрых кистей в другой. Он шел против света — темный силуэт, худощавый человек; интересно, что даже в таком освещении было видно, что одет он в старомодный и неприлично поношенный костюм.

— У нас там накладка на шестьдесят четвертой странице... Там взяли фарцовщика с пакетиком анаши в носке на правой ноге. Это не пройдет... — А на левой пройдет? — спрашивала я нервно.

...Я смотрела на далекие покатые холмы Иудеи, словно принакрытые шкурой какого-то гигантского животного, видавшие и Санбаллата, и Нехемию, и многих-многих других, в том числе и прогуливающихся меня с Яшей, смотрела и думала: день потерян безвозвратно.

Вообще сразу по приезде в Страну я обратила внимание, что многие газеты и журналы носят здесь такие вот названия, с печатью тяжелого национального темперамента: «Устремление», «Прозрение», «Напряжение», «Вознесение» (нет, пожалуй, последний пример не из той, как говорится, оперы).

«Когда вы умрете, вас похоронят за счет государства в течение 24 часов». Сидела, тупо уставившись на эту обнадеживающую фразу, и слушала стрекотание компьютеров в соседних кабинках.

— До свидания, — она мазнула по мне безразличным взглядом. «Ущипнуть и поглядеть — что будет», — подумал я и сказал накрахмаленным голосом: — До свидания.

Как странно вспоминать — все ускользает, и прошлые лица, слова и жесты всплывают порознь и вдруг, как обломки кораблекрушения, не сразу и сообразишь — когда что было, чьи это слова пришли в ум, то ли она обидела, то ли ее обидели… Старость…

...и поскольку руки у Севы вечно заняты книгами и альбомами, очки он подкидывает непроизвольным сморщиванием носа, при этом выражение лица его делается такое, словно он хочет спросить: «Чем у вас тут воняет?» И еще эта милая манера ковырять в зубах. Он всюду носит с собой зубочистки и пузырек с настойкой эвкалипта.

Она не пролила ни единой слезы. Просто влаги этакого рода не оказалось в старом организме ни капли. Сидела на раскладушке многопудовым сиднем два дня и смотрела в окно мастерской. Недоумевала — зачем нужно было пережить свою старую дочь?

— В наше время, — невозмутимо ответила старуха, — художник всегда находил в себе мужество признать, что другой — гений. — В ваше время многое выглядело по-другому, но и тогда были умные люди и такие, как вы, — обладающие гибкостью швабры…

Петя, казалось, развеселился страшно. Он повалился грудью на стол, лбом чуть ли не в сахарницу, всхлипывал и вскидывал головою, как взнузданный конь. Старуха пыталась еще что-то добавить, но он ее не слышал.

– Ну же, Фаули, шевелите мозгами – связанные руки, разбитый череп, труп лежит лицом вниз… Писаки быстро найдут связь с телами, найденными на Уиттенхэм-Клампс, так что подумайте хорошенько перед тем, как выпускать официальное заявление. – Черт! – Вот именно. Не знаю, как вам, а нам и так жутковато. Не хватало еще заголовков, где большими буквами написано «ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ»…

Чаллоу топает ногой – слышно глухое эхо. – Кажется, ты права. Он приподнимает край циновки: из нее сыплются грязь и песок, в разные стороны ползут мокрицы. – В кои-то веки, – обращается Чаллоу к своей команде, – нам повезло. В полу под циновкой спрятан люк.

– Тогда как, черт возьми… – Как, черт возьми, Тоби попал в Уиттенхэм-Клампс? – Да, – говорит Куинн. – Я предупрежу пресс-службу. Если мы нашли связь с делом Гардинер, писаки тоже скоро на него выйдут. Мы должны опередить их, ребята. – Слишком поздно. Они уже в курсе, – мрачно сообщает Гислингхэм, посматривая на свой мобильный.

На бетонном полу лежит молодая женщина, на ней джинсы с протертыми коленями и потрепанный кардиган, некогда желтый. Ее рот приоткрыт, а глаза, наоборот, закрыты. Кожа мертвенно-бледная. Только женщина там не одна. Рядом с ней сидит ребенок и дергает ее за волосы. Такого они не ожидали.

Риск и награда всегда неразлучны.

Кто мы без души?

Жизнь — пазл, который всегда трудно собрать, если на нем изображена безликая серость будущего

Свобода — не всегда в сопротивлении.

Наверное, это блаженство — поступать так, как нужно тебе, а не другим.

И когда весь мир вокруг рухнет, я хочу, чтобы ты знала, кто я.

Все еще хуже! Я думаю, что влюбляюсь в него.

Меня безумно к нему тянет. Боже, что же делать?

Я никогда не признаюсь в этом Мелани и даже себе самой, но, кажется, я никогда в жизни не встречала такого сексуального парня.

Неожиданно Реми подмигнул мне, и я почуствовала непонятное волнение, когда улыбка медленно сползла с его лица и на нем появилось странное выражение, словно между нами установилась какая-то очень личная связь.

После того как закончится этот раунд, я безо всякой жалости убью свою лучшую подругу за то, что она притащила меня сюда, а потом и себя - за то, что согласилась составить ей компанию.

Ты все еще не понимаешь, для чего позвал меня, да? — спросил монстр. — Все еще не понимаешь, зачем я к тебе прихожу. А ведь я не являюсь кому попало, Конор О`Мэлли.

Погромы доставляют удовольствие.

Порой люди больше всего нуждаются в том, чтобы обмануть самих себя.

Вера — это половина выздоровления. Вера в лекарство, вера в будущее, которое ждет впереди. А он был человеком, который жил за счет веры, но пожертвовал ей при первой же трудности, как раз тогда, когда она больше всего была ему нужна.

Истории — это самое дикое, что есть на свете, — прогрохотал монстр. — Они и преследуют, и нападают, и охотятся.

Жизнь пишется не словами, — начал монстр, — а делами. Не важно, какие мысли у тебя в голове. Важно, что ты делаешь.

Вулфи помог мне раскрыть в себе тот огромный источник любви, которую я могла отдавать. Пес научил меня ни с чем ни сравнимой радости любить и быть безусловно любимой, даже если объект любви — бессловесное животное. Он спас меня. Вулфи спас меня от себя самой.

Перевозка по Лондону сумки, полной грязного белья, представляется мне совершенно логичной, учитывая, в какой буддийской реальности запахов живет Вулфи. Странным мне кажется другое — что я отдаю все это чужому человеку и к тому же мужчине. Но у него есть план, прошло уже восемь дней, и я слишком отчаялась, чтобы стесняться.

Я представляю, каково сейчас моей собаке. Вот я прячусь где-то за большой синей мусоркой, пока фейерверки проносятся по улице и взрываются совсем рядом. Я не знаю, где я. Никаких знакомых запахов. Дым еще больше сбивает с толку. Я дрожу, оцепеневший, напуганный, вздрагивая от каждого шороха. Где же большое розовое животное, которое дает мне окситоцин и печеньки?

Дома без радостно взбивающего воздух хвоста и шестнадцати коготков, цокающих туда-сюда по полу, тяжело дышать. Пес занимал очень мало места, считая в кубических сантиметрах, и половина приходилась на лапы. Но эти скромные цифры никак не сопоставимы с той огромной любовью, теплом, юмором — и шерстью, само собой — которыми он наполнял каждую комнату.

Мне больше нет дела до того, что волновало раньше. Если вдруг грустно, я смотрю на него и говорю: «Эй, ты, че-как?» И он лениво стучит хвостом по полу, даже не просыпаясь. Это и правда бодрит — пара взмахов хвостом. Подумать только: раньше, чтобы ощутить прилив радости, мне были нужны наркотики.

Час ночи. Деткам пора спать. Посетителей Тима это не касается. Они всегда страшно общительны, порочны, возбуждены и энергичны; они кричат, признаваясь в самых жутких секретах, спорят, тыча друг в друга пальцами, исполняют унылые, совсем не возбуждающие эротические танцы, сходу становятся друзьями навек — пока наркотик не выветривается, и радость не сменяется отчаянной нуждой в следующей дозе.

В углу стоял здоровенный глиняный чан. Карл толкнул его рукой. Чан покачнулся. Выглядело так, будто он пустой. За чаном втиснулась грубо сколоченная скамеечка. Под ней на земле валялся большой бурдюк. По размеру ларец в нем вполне мог бы поместиться.

Далан посмотрел в том направлении, куда указал командир стражи. Даже отсюда было видно целых две лавки, но ни одна из них не походила на разбойничий притон. В их открытых окнах как на прилавках был выставлен товар: одежда - на вид не заношенная и, стало быть, не снятая с кого-нибудь - в первой лавке, и слегка пожухлая на солнце зелень - во второй.

- Человеку ведь мало предложить денег, господин Далан, - сказал он. - Еще надо иметь хоть какую-то уверенность, что он их возьмет, а не пойдет с докладом к своему начальству. Или возьмет деньги, а потом всё равно пойдет к начальству. Вот вы стали бы пытаться подкупить человека, который уже делом доказал, что готов отдать жизнь за магистра

Тимофей повертел крюк в руках, оценив на глаз металл, и сказал: - Да, человека он выдержит. Даже, пожалуй, двух, если не слишком упитанных и если вбить его правильно, чтобы не вырвало под тяжестью. - Он был вбит правильно? - строго спросил Далан у служителя. Тот чуть было рефлекторно не пожал плечами, но вовремя уловил настроение начальства и нашел другой ответ: - Я его еле вынул, господин Далан.

Карл же, в свою очередь, поглядывал на Тимофея. Для молодого рыцаря удачное расследование могло бы послужить ступенькой к его мечте вступить в рыцарский орден. Неудача, понятное дело, имела бы ровно обратный эффект, но Карлу с его короткой родословной терять всё равно было нечего. Да и для самого Тимофея благодарность столь влиятельного человека, каким был магистр Ордена, никак не была бы лишней.

Магистр согласно кивал, но было видно, что мыслями он весьма далеко от их беседы. Однако Тимофея он слышал. Когда тот смолк, магистр негромко заметил: - Далековато вы забрались на юг от своего Новгорода, мастер Тимофей. Хотя это и к лучшему. Более того, это так своевременно, что лично я усматриваю в этом знак свыше.

Поступки «союзников» в иркутских событиях лучше все¬го иллюстрируют их цели в русской Гражданской войне. Гене¬рал Жанен категорически запрещает наносить удар по мятеж¬никам. В случае обстрела он грозит открыть артиллерийский огонь по городу. Впоследствии свой поступок «союзный» ге¬нерал объяснял соображениями гуманности и желанием из¬бежать кровопролития.

Историки нам все время пели, что «белая армия, “черный барон” снова готовят нам царский трон». Врали! НИ одна Бе-лая армия не ставила своей официальной целью восстанов-ление монархии.

Тут закономерен вопрос: почему же англичане спасли не только старую императрицу, но и еще нескольких пред-ставителей семьи Романовых? Есть ответ на этот вопрос. Ха¬ос, войну и анархию можно в России тщательно выращивать и поддерживать, но к чему все это в итоге приведет заранее не может знать никто.