– Нок, я тебя люблю! Очень люблю! Я так тебя люблю, и мне так жаль, что ты меня теперь ненавидишь. Но я рад этому, потому что не заслуживаю тебя. И вообще ничего не заслуживаю! Ни семьи, ни успеха, и уж точно – любви. Я потерял право на все в ту минуту, когда повесил трубку и дал Пату умереть.

Следующее необходимое качество – надежда. Нельзя продолжать плыть, если утратил цель. Изображение сменилось: на снимке был мистер Хьюз – напористо подавшийся вперед, со сползшими на нос очками, увлеченно рассказывающий родственникам Абрихей о «Гернике». Человек, который поверил в него, Нока, и, целый год получая от ученика работы одна хуже другой, дал шанс из-за единственной фотографии.

И потом ты вдруг почувствуешь. Ничего определенного в этом ощущении не будет, конечно. И ничто – ни время, ни семья, ни даже любовь – тебе его дать не смогут, надеяться глупо. Просто внезапно будто вся энергия мира сойдется здесь и сейчас, в этих волнах и небе, в этих тьме и свете – в тебе.

В больших семьях, как у Флэнаганов, все делают вид, что относятся друг к другу одинаково хорошо, но на самом деле это, конечно же, не так. Нок любил Аннмари больше остальных своих сестер и братьев, и ему хотелось думать, что и она чувствует к нему то же.

Нок молча прикончил свой сэндвич, зная, что ранит чувства других, если скажет им правду. Патрик не потерялся. Он просто умер.

Когда ты что-то теряешь, есть шанс найти снова – ключи, пропавшее домашнее задание… А Патрика не отыскать уже никогда. Его не было рядом, и присутствия не ощущалось нигде – ни в радуге, ни в знакомой мелодии, ни в запахе, почудившемся в воздухе. И даже во сне брат ни разу не появился.

Вера в богов нужна людям хотя бы потому, что верить в людей слишком трудно.

Он распространял оптимизм, будто обычную простуду.

Жизнь у тебя только одна, а великих дел как собак нерезаных!

Отсутствие погони еще не причина, чтобы не бежать.

При встрече со мной пусть отдают честь, а еще лучше деньги.

Важно держаться за тупой конец меча, а острым тыкать в людей (и не наоборот!).

У Родина, сидевшего на башне, мысли были гораздо приземленнее. Если нарвемся на мину, шансов уцелеть меньше всего у механика-водителя, остальные, в лучшем случае, отделаются контузиями и переломами.

Деревянко и сам порывисто глотнул воздуха. Ведь в «тридцатьчетверке» он сидел впервые в жизни (в учебке ездили на «валентайне») и теперь, черт возьми, должно получиться!

В нашу хату тоже выстрелил, я с бабулей и братишкой выскочил, а он на нас, огромная такая громадина, и – за нами по улице. Мои погибли… под гусеницами. А за мной гнался, пока я в овраг не скатился…

«Пуля дура – лоб молодец!» - скользнуло в мыслях. Степан всегда, даже в самой опасной заварухе ездил по-походному, с открытым люком: все поле боя перед тобой, не то что в «амбразуре» триплекса.

К своему боевому счету, а воевал Родин с мая 1942 года, он прибавил еще два танка, со звериным рыком всадив одному снаряд под башню, а второму сначала в закопченный, едва видимый крест, потом – в корму.

После Прохоровского побоища Иван вдруг понял и остро ощутил, что прошел невидимый Рубикон, и кто был с ним, тоже миновал запредельную грань небытия и кромешного ада.

— Мне нужна помощь полиции. Но чтобы об этом никто не узнал. — Голос Веры звучал как-то устало, даже уныло. — И кроме тебя... не знаю, кому я могу доверять. — Мне можешь доверять. Только голос у тебя как на поминках... — Потому что я боюсь, Игорь. — Чего боишься, что случилось, Вера?

— Послушай меня, Виктория, — снова заговорил тише Андрей Васильевич, вытирая платком побагровевшую шею. — Как друг хочу дать тебе один совет. У тебя два варианта. Если оба тебя не устраивают — ищи третьего. — Андрей Васильевич... — Потому что нельзя только выбирать, надо когда-то и выбор сделать.

— Филин! Взрыв! — заорал Игорь, чувствуя, что отстает. Единственная уцелевшая стена старого здания, и так державшаяся просто чудом, полыхнула огнем. Оглушенный грабитель упал, потом, поднявшись на четвереньки, долго тряс головой, отплевываясь от набившейся в рот пыли. — Лечь на землю! — загремел над цехами властный голос. — Сопротивление бесполезно. Вы окружены!

Секретарь за стойкой ресепшен, увидев Соколовского, тут же подскочила на своем кресле. Она просто не могла узнать Игоря Владимировича в этом человеке с грязными коленями спортивных брюк, с копотью на лице и комьями грязи на пальто и ботинках. — Вы куда, молодой человек? Вам туда нельзя!

Коробочку с кольцом Соколовский поспешно сунул в карман, как только снаружи лязгнул на двери засов.

— Он нам мешал. Мы ведь давно с вами связаны. Это я вытащил вас из СИЗО. Не стоит меня слишком сильно за это благодарить. Соколовский подбежал к простреленному окну, но увидеть стрелка было немыслимо. — Что тебе от меня надо?

После обеда поступило сообщение, что на обочине дороги обнаружен труп мужчины с огнестрельным ранением, и все «тяжи» ринулись к месту происшествия. Наутро преступление раскрыли, оказалось, что таксист был убит, а машина похищена: задержали трех молодых отморозков-наркоманов прямо в машине потерпевшего.

Кто вы такие, бандиты мои дорогие? Неужели никогда не мелькали у нас? Этот главарь Кислый… Кислый, Кислый, — повторил опер кличку бандита, пытаясь напрячь память. — Такая кличка может возникнуть только от имени носителя такого прозвища. Например, Паша Отмычка — это квартирный вор Павел Артамонов, Меченый — Сапожников, со шрамом на все лицо, а тут Кислый.

Подойдя к ней, я чуть не упал в обморок: собака, упершись передними лапами в останки человека с пустыми глазницами и оголенными до костей ребрами, действительно лаяла в сторону воронов. При виде меня Найда радостно завизжала, а рядом валялся еще один труп…

С собой взял трех собак. Они бежали впереди, а я за ними. В полутора километрах от фермы я их потерял из виду, и вдруг одна вдалеке залаяла. Я рванул по лесу в ту сторону, откуда доносился лай, а Найда все продолжала лаять. Я еще подумал: не медведь ли?

И вот вчера вечером хлопочу я во дворе по хозяйству и вижу, что Найда — это кличка одной из моих собак — чем-то играется: то волочет по земле, то подбросит вверх и ловит… Издалека я подумал, что собака поймала зверька — ондатру или суслика, подошел поближе, чтобы рассмотреть…

Четверо мужчин, взявшись за длинные вафельные полотнища, приготовились опустить гроб в могилу, и тут кто-то из присутствующих воскликнул: — Постойте, там что-то валяется! Надо бы поднять…

Я не боюсь смерти, но не хочу умирать, если хотя бы раз не почувствую, как его губы прижимаются к моим. Хотя бы на миг. Меня преследуют воспоминания о по-целуях других ка внутри меня. Нежные, сладкие и страстные поцелуи. Чувственные и медленные поце-луи, от которых перехватывает дыхание. Спешные и неловкие поцелуи, от которых сердце бьется быстрее.

Я фокусирую взгляд и вижу демонов. Их очертания дрожат, как мираж в полуденную жару, а их широкие крылья сделаны из мрачных теней. Я лежу на песке так долго, что небо приобрело пасмурный оттенок и надо мной закружили ночные ястребы. Они неистовствуют, бросаются друг на друга, и их перья осыпаются вниз. Демоны говорят мне то, что я уже знаю.

Когда я была маленькой, мой отец рассказывал мне много историй. Забавных. Печальных. Глупых. Но од-нажды он рассказал мне историю про любовь. Я хорошо запомнила это событие, и теперь оно возвращается ко мне в виде сновидений.

Магия кружится в воздухе. Фиолетовая, розовая, желтая, черная, синяя. Цвета так и вьются вокруг. Огоньки касаются моей кожи, и я оказываюсь в двух местах одновременно. Чувство, словно связь моей ка с телом ослабла. Нет. Я повсюду. Так вот каково это — обладать магией, чувствовать ее, владеть ею? Пожалуйста, Хека, благослови меня этим даром.

— Наша величайшая сила заключается не в нашей магии, а в наших сердцах, Маленькая Жрица.

Дни начинались с коллективного чтения прессы. Все дипломаты собирались в большом красном зале посольства, на втором этаже. Молодые дипломаты по очереди информировали посла и других присутствующих дипломатов о том, что говорилось по радио и телевидению и было написано в газетах и журналах.

... моими преподавателями французского языка были Шарль Азнавур и Эдит Пиаф, Жорж Брассенс и Жак Брель, Мишель Сарду и Серж Лама, Джо Дассен и Клод Франсуа. Песня всегда играла важную роль в моей жизни.

Первые три года жизни я провел во Франции. В 1948 году мой отец был назначен представителем советской молодежи во Всемирную федерацию демократической молодежи, штаб-квартира которой находилась в Париже. Это было прекрасное время, полное энтузиазма. Европа приходила в себя после ужасной войны, унесшей жизни более пятидесяти миллионов человек. Люди были полны надежды и счастья жить в мире.

Нам очень повезло с Родиной — бескрайние просторы, живописная природа, богатейшие флора и фауна. Можно всю жизнь путешествовать только по России — и не исследовать ее полностью...

Думаю, что не будет сильным преувеличением сказать, что Сталин в большой степени спас русский язык! Примеры переделки календаря дала Французская революция. Почему пример глобальной передели языка и попытки создания «языка коммунистического общества» не мог дать СССР?

Сталин так говорил о Молотове, что сидевший в зале Шепилов написал, что «ощущение было такое, будто на сердце мне положили кусок льда». Константин Симонов испытывал точно такие же чувства, сидя в зале и слушая Иосифа Виссарионовича.

Что Сталин ожидал от Израиля, что ему могли обещать, но не выполнить, сказать сложно. Однако фактом является невероятно быстрая переориентация Израиля на противоположную сторону геополитических баррикад.

Сталин ненавидел евреев (русских, грузин, чеченцев, крымских татар, поляков и т.д.) – это постоянный рефрен западной и либеральной пропаганды. Разумеется, такая пропаганда всегда направлена на разжигание межнациональной розни и ненависти к России.

Сталин встретил нас посреди комнаты. Я был первым, кто подошел к нему и представился. Потом то же самое сделал Терзич, который прищелкнул каблуками и военным тоном произнес свой полный титул, на что наш хозяин и это было почти комично ответил: «Сталин».