. «Давай, – говорит Онир, возвращая Тело, – пора одеваться. Помнишь, у тебя вечером свидание?» «Свидание? – усмехается Раннер. – Только не говори об этом вслух». Озадаченная, я выхожу на Свет. При возвращении в Тело ощущения примерно такие же, как когда влезаешь в старый свитер, в свободные джинсы.

«Он знает, – заявляет у меня в голове Раннер, – он заметил переключение, когда кто-то из других вышел на Свет. Он читает нас. Он знает». «Ты так думаешь?» – Я обеспокоена: уж больно рано он узнал о моих других личностях. «Я точно знаю», – отвечает Раннер.

Она заполнила стандартные анкеты без раздела о медпрепаратах, но потом, во время сеанса, решила его заполнить. Когда она вернула мне анкету, я увидел, что раздел заполнен другим почерком. На приеме была личность помоложе. Но уходила личность постарше, она потенциально склонна к обольщению.

Тот, кто никогда не видел, как в человеке происходит смена личностей, часто ожидает масштабной физической трансформации. Чего-то такого, что происходит у вампиров или вервольфов, когда вдруг появляются клыки, шесть и когти. На самом деле все гораздо деликатнее. Тело не меняется, меняется язык тела. Иногда меняется голос или стиль одежды. Изредка меняется взгляд, а это нервирует сильнее всего.

...Карина смотрела, как сильные мускулистые руки взлетают над волнами, и не могла отвести глаз. Она любовалась им. Красивым грациозным хищником. Акулой… А у нее в голове стучало: ты будешь… будешь моим!

Бог посмотрит на меня строго, а я голову опущу перед ним и скажу: «Господи, прости меня, грешника». «Ну, что с тобой делать, - ответит он, - ты был маленький, не понимал. Надо простить Гошку».

Конечно, понимал, что я грешник – воровал, часто не слушался. Но всегда надеялся, что все-таки Бог меня простит. Я же сирота. Хотя бы поэтому.

Наверное, ему тоже хотелось смеяться и шалить вместе с нами, но о том, чтобы принять его в свою компашку, не было даже мысли. Егора отвергали, били, чмырили, подсмеивались над ним, изображая его бессвязное мычание.

Егор и сам прекрасно понимал, что он гадкий утенок, которого подсунули в чужую стаю. Все дети вокруг и слышали, и разговаривали, а он не мог. И, несмотря на это, упорно пытался с кем-нибудь подружиться, быть как все.

Несмотря на внешность Егора, все знали, что он отброс. И проходили как будто сквозь него, словно его и в помине не было.

По слухам, Егора нашли сотрудники нашего социального отдела около помойки. Конечно, это был никакой не редкий случай – двухмесячных младенцев и детей постарше часто обнаруживали либо в мусорном баке, либо в какой-нибудь выгребной яме.

– «Лучше б умерла Алисия»? Ничего себе! – Так он и сказал. – И Алисия это слышала? – Конечно! А потом шепнула мне: «Он убил меня. Папа только что убил меня». Никогда не забуду ее слов!

Мужчина в темном снова там. Он появился сразу после того, как Габриэль уехал на работу. Я принимала душ и увидела жуткую фигуру из окна ванной. Сегодня он расположился поближе к дому, возле автобусной остановки, – словно в ожидании транспорта. Интересно, кого этот тип пытается одурачить? Я быстро оделась и пошла на кухню: из того окна лучше видно. Однако мужчина исчез.

Почему мама так поступила? Этого я уже никогда не узнаю. Раньше я думала, что мама хотела совершить самоубийство. А теперь расцениваю ее поступок как попытку убийства. Ведь, помимо мамы, в салоне машины находилась еще и я. А может, она собиралась убить только меня, а не нас обеих? Впрочем, нет. Это уже слишком. С чего бы ей желать смерти собственной дочери?

Как же я ошибался! Тогда я еще не знал этого, но было уже поздно: образ отца прочно засел внутри меня. Я внедрил его в себя, спрятав в области бессознательного. Куда бы я ни бежал, я нес его с собой. В голове звучал адский, неумолимый хор из размноженных голосов отца: «Бестолочь! Позор! Ничтожество!».

Я – Тео Фабер. Мне сорок два года. Судебным психотерапевтом я стал из-за того, что крупно облажался. И это чистая правда, хотя, конечно же, это не то, о чем я говорил на собеседовании.

Это казалось единственным логичным объяснением всего случившегося. Иначе зачем ей связывать любимого супруга и стрелять ему в лицо в упор? И чтобы после такого не было раскаяния и объяснений? Она вообще не говорит. Сумасшедшая, не иначе.

Музыка может многое рассказать о человеке. Мне не нужны воспоминания, чтобы знать об этом.

Никогда не останавливайся. Никогда не забывай.

Как же страшно не знать, кто ты такой, а еще страшнее - сделать неправильные выводы.

Поцелуй не вернет наши воспоминания. Мы не в сказке живем.

Гвендолин не выдержала первой. – Я хочу на Хаф-Груни, – сказала она вдруг как-то утром. – Туда, где все так голо и сыро? – отозвался я. – Мне надоело ходить там, где подстелена соломка. Хочу на холод и камни. Здесь всего слишком много. Мне не нравится, что тут всюду царят воспоминания. И мне не нравится, как у тебя бегают глаза.

– Словно великие державы созвали народы для решения труднейшей трудовой задачи, – рассказывал Бэттенхилл. Самая передовая техника, самые изобретательные инженеры, самое работящее поколение – миллионы встали вдоль линии фронта, разрезавшей Европу надвое. Достаточно рабочей силы и знаний, чтобы каждый день возводить по пирамиде.

– Ты чего так долго? – Дверь с петель сорвало! – завопил я. – Пришлось забить досками дверной проем. Даже в доме приходилось кричать: в дымоходе завывал ветер, как будто великан играл на бутылке. – Ты что, привернул дверь к торфу? – спросила она. – А то ее унесло бы. Я стащил с себя насквозь промокший джемпер и остался с голым торсом. – Нам хватит этого на два-три дня.

За что он наказывал себя? Похоже, столярничанье не было его целью. Сосредоточившись на сложной работе, он отгонял от себя тяжелые мысли. Ток от агрегата давал свет для работы и приводил в движение станок и те инструменты, которые невозможно было использовать, применяя только силу рук. И всё. Он даже в жилой дом не провел электричество.

Кто я такой, настоящий я, чего во мне больше всего? Все во мне как будто закрутилось, засасываясь в огромную воронку, на поверхности которой плавала толстая пленка солдатской крови и старого ружейного масла. Такая толстая, что если б я не сумел собраться с силами и прорваться сквозь нее назад, на поверхность, я бы утонул. Только выпростав голову, я смогу выбраться на берег самим собой.

Мама мне представлялась запахом. Mама мне представлялась теплом. Бедром, к которому я прижимался. Синим взмахом. Само ее платье помнилось мне смутно. Я говорил себе, что она выпустила меня в жизнь, как стрелу из лука, и когда у меня формировались воспоминания о ней, я не знал, настоящие ли они, всамделишные, или я просто создавал ее такой, какой, мне казалось, сын должен помнить свою мать.

Мне почему-то кажется, что еще увидимся: что эта жизнь - не начало и не конец. ... думаю, жизнь - полустанок: ехал в поезде, сошел на полустанке, потом поедешь дальше. Только, пока ты на полустанке, ты не помнишь предыдущего пути и остановок, и не знаешь, что будет потом. А там, в поезде, ты снова встретишь тех, кого хочешь встретить... Я хочу встретить многих.

В тот день, когда Никита Сергеевич выступил с официальным заявлением, что на Кубе советских ракет нет, пошли мы в ресторан. Только сели, в другом конце зала поднялся человек и крикнул: - Режиссер! Я вернулся, когда сниматься будем?... - Опоздал, отсняли уже все сцены с массовкой, - крикнул я, - Надо было раньше приходить. - Раньше не мог. Мы на Кубу ракеты возили! - крикнул он.

И я, и Юсов и Дато понимали, что никакой он не Бенжамен. И мы стали опять искать. Ищем, ищем, никто не подходит. Опять вызвали Кикабидзе - решили еще раз попробовать, раз он маме и Инне понравился. Наклеили ему усы, бороду и сфотографировали - на всякий случай. А гримерша Тамара Титова пришла ко мне и сказала: - Поздравляю! - С чем? - С Бенжаменом. Только бороду ему не надо, одни усы оставим.

С тех пор Леонов снимался у меня во всех фильмах. Он играл и симпатичных людей, и не симпатичных, и откровенных мерзавцев. Но, кого бы он ни играл, и что бы ни вытворяли его герои, зрители все им прощали и любили их. Было в Леонове что-то такое, - магнетизм, биотоки, флюиды, не знаю, как это назвать, - что безотказно вызывало у людей положительные эмоции.

Встретил Беллу Ахмадулину в ресторане Дома Литераторов, попросил придумать текст для финала фильма. - А о чем фильм? - О моряке, который спасая других, погиб. - Корабли, частицы земного тепла, земной радости и печали вы уходите в море. И пусть тот, кто уходит вернется, - тут же, не задумываясь произнесла своим певучим голосом Белла. Это текст в финале фильма читает Сергей Бондарчук.

И тут сквозь шум в голове пробилась мысль, донесшаяся снаружи минимаркета – отчетливая, как набат. У него вот-вот будет компания. Он мешкал на стоянке слишком долго. Кто-то знает, что он в магазине. Некий Коди Радич. Тот уже мысленно подсчитывал премиальные, которые получит за прекращение жизни Холла, каковое планировал на ближайшее время с беспощадной эффективностью.

– Ага. Я мог бы стать довольно грозным противником. Дай мне чуток времени, чтобы обосноваться в каком-нибудь логове зла и собрать вокруг себя приспешников, – и вполне мог бы. Что ж, я мог бы стать... – Настоящим войском в одном лице, – досказала за него Меган. – Ты мог бы вынудить Супермена из кожи вон лезть, чтобы оправдать свою репутацию.

– Позвольте разобраться, – сухо проронил Собол. – Некая команда похищает целый экипаж океанского судна. Держит людей в плену много месяцев. Проводит над ними противозаконные эксперименты. А потом убивает всех, кроме одного. И ваша первоочередная рекомендация – ликвидировать единственную жертву, пережившую все это? – Так точно, сэр.

Некоторое время спустя я увидела, что Родди идет по деревне назад. Он был в крови с головы до ног, и я побежала к нему от порога своего дома, подумав, что с ним произошел несчастный случай. Когда я приблизилась, он остановился, и из руки его выпал инструмент. Я спросила, что случилось, и он без запинки ответил, что убил Лаклана Брода.

– Вы кажетесь умным молодым человеком, – сказал я. – Разве вы не могли разрешить разногласия, урезонив мистера Маккензи? Услышав мое предположение, Р.М. улыбнулся. – Вы когда-нибудь пытались урезонить мистера Маккензи? – Нет. – Почему? – Если б у вас была возможность познакомиться с мистером Маккензи, вы бы не задавали таких вопросов.

– Вы заявили, что хотели убить мистера Маккензи, и я понимаю, что с вашей точки зрения вы имели право так поступить, но убить юную девушку и ребенка – совершенно другое дело. Вы таили какую-то обиду также на Флору и на Дональда Маккензи? – Нет. – Тогда предать их смерти – просто чудовищно, – сказал я. – Я сделал это лишь по необходимости, – ответил Р.М. – По необходимости? – переспросил я. – Разве

Уважаемый мистер Хичкок! По-моему, со мной что-то не так. По крайней мере, я искренне надеюсь, что все это мне чудится. Понимаете, моя сестра Роуз хочет меня убить. С ней происходит что-то ужасное...

Уважаемый мистер Хичкок! У меня есть идея для вашего фильма. Только предупреждаю, будет очень страшно. Страшнее истории я не слышала. Я расскажу вам ее, мистер Хичкок, но прежде я должна кое о чем вас спросить. Вы верите в чудовищ?

Внутри каждого – каждого из нас – живет зло.

Поиграем? Если у тебя король, ты забираешь карту у другого игрока. А если туз, то превращаешься в монстра.

Эми прикусывает губу. Что подумают люди, когда ее не станет? Что она была сломлена, что у нее поехала крыша. "Что за чудовищем она была?" - зададутся они вопросом. Только эти люди ничего не знают о настоящих чудовищах.

Жизнь слишком коротка, и не стоит тратить ее на то, чтобы лелеять в душе вражду или запоминать обиды.

И вот, сидя с книгой на коленях, я была счастлива; по-своему, но счастлива. Я боялась только одного – что мне помешают.

Иногда одно слово может прозвучать теплее, чем множество слов.

Быть вместе – значит для нас чувствовать себя так же непринужденно, как в одиночестве, и так же весело, как в обществе.

Уважай себя настолько, чтобы не отдавать всех сил души и сердца тому, кому они не нужны и в ком это вызвало бы только пренебрежение.

Возлияние алкоголя, песни, споры, ругань, летящие из окна гитары. Я выбрасывал, зачем не скажу: пьяный был. Эта тяга к уничтожению, агрессия. Силушку, дурь надо во что-то выплеснуть. Плюс еще то, что мы известные: я звезда, идите в баню, если кому-то не нравится. Марина устала и в один прекрасный момент сказала: "Я уезжаю". Она собиралась, но не успела. Я изменился.

Мы пришли ко мне и... пропустили два последующих дня. После этого я никогда ее больше не видел. Она просто оделась, собралась и исчезла. И потом я безрезультатно пытался до нее дозвониться, я же не могу так. Зачем мне такое надо? Как-то неудобно. Что это вообще такое было? Тем более человек напротив живет. Оказалось, что ей нормально.