— Что ж, перо тебе в шляпу, малый. Ты первым убил рыцаря. Нищеброда; у него, небось и взять-то нечего, но, хвала Господу, будет еще уйма других. Во Франции величайший сонм рыцарей на свете. Надо воздать им должное, бойцы они блистательные. Хоть и не столь блистательные с ярдом английского ясеня в кишках, а? — Хохотнув, он коснулся плеча Блэкстоуна. — Добрая работа, парень.

— Это король? — полюбопытствовал Блэкстоун, когда мимо них в толпе прошел один из дворян в доспехах, своим качеством прямо-таки бросавшихся в глаза. Киллбер отыскал его взглядом. — Он? Сей павлин? Нет, он Родолфо Барди, королевский банкир. Он тут следит, чтобы деньги не транжирили попусту.

Отвага будет вознаграждена, победа принесет вам не только почести. Ваш господин не нуждается в приукрашенных россказнях. Нет более доблестного дворянина на поле брани. Он наш командир, мы будем сражаться вместе с войском принца. Мы, граф Нортгемптон, Готфрид д’Аркур, маршал армии и граф Уорик. Мы авангард, братцы! Мы доберемся до французских ублюдков первыми и выкупаемся в их крови!

Чувство собственного достоинства, которое рождается от хорошей жизни и всеобщего уважения, дают право держать себя по-королевски. Зов предков

У Бэка было то, что и человека и зверя делает великим: воображение. Зов предков

Он оправдывал свое существование, а ведь в этом и заключается смысл жизни, ибо жизнь только тогда достигает высшего напряжения, когда в полной мере осуществляет свое назначение. Белый Клык

Всегда легче опираться на другого, чем полагаться только на самого себя. Белый Клык

Я смотрела на чернильный пейзаж, и вне- запный страх скручивал мой живот. Ни единого дома в округе; ни единой души. Просто пустая чернота, где, как я теперь представляла, витали злые духи.

Это море, мальчики и девочки, этот пляж. Все здесь проклято. Даррен откинулся назад, явно довольный собой. - Точно, - вмешался Дуги, нарушая тишину, - а в продолжении герой приходит и всех спасает, освобождает жителей деревни от проклятия и до потери пульса обжимается с жертвенной девственницей. - А, вы тоже видели тот фильм! - рассмеялся Даррен и бросил в Дуги горсть водорослей.

Успокаивающий шум, напоминающий мне, что я не одна. Но за всем этим, однако, были и более жуткие звуки: ритмичный плеск воды, похожий на шепот; свист ветра в камышах на песчаных дюнах, точно чей-то пронзительный крик. Далекий лай собаки, раздражающий и без того натянутые нервы.

Я не в безопасности. Тьма куда могущественнее его унылых бюрократических запугиваний, на фоне нее эта ситуация – просто нелепое кукольное представление.

Молчание – это не обязательно слабина, его можно истолковать по-разному, при этом тебе не нужно быть конкретной.

Ты для меня самый лучший. Не вопреки твоим ошибкам, а со всеми твоими ошибками.

Мы подвергали друг друга опасности, и рано или поздно один из нас умрет за другого. Абсурд, но в данный момент мы соревновались в том, кто будет первым.

Ничто не происходит без причины. Судьба - художник, который создаёт свои шедевры терпеливо и изысканно.

Политика - это ничто иное, как игра. Бесконечная игра за власть и влияние.

Почему вещи писателей мы ценим не меньше, а иногда и больше, чем, собственно, тексты? Ведь лучший — и единственный — способ приблизиться к автору — прочесть его книги, разве нет? Где тут граница между почитанием и фетишизмом? Есть ли она вообще, эта граница?

Мы, люди, далеко не «венец творения», наоборот, мы носим в своих генах множество черновиков и неудавшихся, выдохшихся, устаревших идей; если представить, что ДНК человека — это роман, то это роман с кучей тупиковых, мертвых сюжетных линий и заброшенных, забытых персонажей, которых автор просто не потрудился убрать из финального варианта.

Тяжелые воспоминания — они как ценные породы. Люди кладут их в карманы и так ходят по улицам города. Камни для них как якоря, они не позволяют Ветру Истории подхватить человека и унести в забвение.

Когда мясник взял сердце в руки — оно забилось. Прямо в руках. Когда же один из охранников попытался поднять его, сердце вдруг засветилось у него в руках. Как лампочка. Надеялись найти там какие-нибудь светодиоды или другие механизмы, но ничего не нашли.

Вы удивитесь, но ваши фото могут рассказать о вас гораздо больше, чем вы думаете; нейросеть видит все.

Самый распространенный вопрос, который обычно слышат жертвы насилия (физического, сексуального, любого): неужели ты не понимала, к чему все идет? Ответ: нет. В этом весь кошмар насилия сильного над слабым — его невозможно предсказать.

Не сна бояться надо, жизнь гораздо страшнее.

...все люди грешны, но женщины — просто исчадия ада.

Вступив в женскую пору, она никак не могла понять: зачем вообще матери рожают дочерей. Лучше пусть девочки умирают при рождении. Если бы Аллах не хотел ее карать, не делал бы женщиной, а сотворил мужчиной. А при таком раскладе — и не живешь, и не умираешь.

Иногда он и впрямь ощущал, как его сердце рвалось изнутри вверх, а потом резко падало — он ясно понимал, что это образное выражение применимо здесь буквально.

Мерьем с детства слушала все это и ненавидела себя за то, что родилась женщиной: — Бог мой, ну почему ты создал меня женщиной? — мучилась вопросом, искренне считая себя погрязшей в грехе.

...с браком неизменно связана одна и та же трагедия: любовь проходит, а скандалы остаются.

Счастье приходит не тогда, когда ты к этому готова. Иногда оно приходит раньше, когда ты еще в растерянности. И я подумала, что, когда это случится, можно пропустить его, как не нужный тебе автобус.

Я выстраивала свою жизнь, исходя из того, что мне хотелось увидеть все, что только есть необыкновенного, но я тогда не осознавала, что необыкновенное – повсюду.

Когда теряешь любимого, трудно представить себе, что когда-нибудь тебе станет легче. Но это обязательно произойдет. Ты никогда не избавишься от печали. Но это то, с чем можно научиться жить. Ты начинаешь понимать, что печаль постоянна. Что речь идет, скорее, о ремиссии и рецидиве, но не об исцелении.Ты должна пройти сквозь это, проплыть словно в подводном течении.

Тяжело любить после того, как у тебя разбилось сердце. Это больно. Но оно того стоит. Ведь, посмотри, тебе снова предстоит испытать… Настоящую любовь.

Думаю, каждый из нас переживает такой момент, когда его жизнь раскалывается надвое. Когда оглядываешься на свою линию жизни и где-то там видишь острый зубец, какое-то событие, изменившее тебя больше, чем все остальное. Может быть, это нечто удивительное. Может быть, нечто трагическое. Но когда это происходит, оно окрашивает твои воспоминания и меняет взгляд на жизнь.

Он врезался в кого-то головой. В кого-то твердого, каменного. Выдохнул: – Простите, простите… И понял, что налетел на парковочный автомат.

– Знаешь, что в домашнем насилии самое печальное, Мэтт? Жертвы боятся неизвестного будущего, боятся одиночества. И они находят оправдания – почему нужно остаться, почему нельзя выгнать обидчика… – Чтобы он за рыбками ухаживал? – Именно.

Дядя и тетя, тоже члены «Братьев», объяснили осиротевшему племяннику – мол, родители его были такими хорошими людьми, что Господь рано призвал их к себе. Им повезло.

Лорна лежала в ванне. Под водой. Невероятно, изумительно красивая. Совершенно неподвижная. Рядом плавал фен. Нет. О, Боже, нет!

Никогда она не чувствовала себя настолько любимой – и в то же время так безбожно, так глубоко обманутой. Не Эртаном, нет. Самой природой, сотворившей его таким бесконечно желанным и таким недоступным для нее.

Нужно было остановиться, дать себе время остыть, взвесить все хорошенько. В конце концов, она ведь привыкла считать себя спокойной, уравновешенной, рассудительной женщиной. Что же сотворили с ней эти несколько недель? Как смогли растормошить, пробудить внутри доселе дремавшие силы?

Эртан промолчал, и Катя, всмотревшись в него получше, насколько позволял окутавший сад вечерний сумрак, неожиданно осознала, что он нервничает. Машинально потирает руки, прикусывает нижнюю губу, то поднимает глаза к небу, то быстро взглядывает на нее и, словно обжегшись, поспешно опускает голову и принимается смотреть себе под ноги, на опавшие с кустов нежные розовые лепестки.

— Как тебя зовут, девочка? — спросил бородач. Он снова обернулся и оценивающе рассматривал меня. — Меня зовут Ханна Монтана. — А где ты живешь? — На канале Дисней. — Я повернулась к выходу. — Так что я прямо сейчас туда и и отправлюсь.

Итак, должно быть, я сошла с ума, потому что только сумасшедшие могут воображать себе вещи, которые кажутся им совершенно реальными.