— Люс, я одинокий человек. Столько лет живу сама у себя в голове. К этому привыкаешь.

Крайне сложно соблазнить женщину, когда она отказывается признавать твое существование.

птица небесная может перенести слово твое, и крылатая — пересказать речь твою. крепка, как смерть, любовь.

Любовь — это дисциплина, как молитва.

У меня пока есть некий выбор. Умирать или не умирать — выбора нет, но когда и как — есть. Это разве не своего рода свобода?

Только мальчики могли вкусить подобной свободы; только мальчикам разрешалось взлетать и парить; только их пускали в небеса. Я до сих пор ни разу не качалась на качелях.

Прошлое оставило уродливые и кровавые отпечатки пальцев — следовало их стереть, дабы освободить пространство чистому душой поколению, которое, несомненно, явится со дня на день. Так гласит теория.

Анни подумывала о рождественской елке. Маленькая стоила недорого, но тогда придется купить и елочные украшения. А кто же может позволить себе купить их все сразу? Украшения нужно покупать из года в год, и часто ребенок вырастает, прежде чем в доме появляется полностью украшенная елка.

Ну и что, человек может знать правду, и все-таки не верить. Ему нужно увидеть собственными глазами, чтобы поверить.

Ты никогда не вернешься. Люди никогда не возвращаются к тому, что оставили.

Анни переходила из зала в зал, с этажа на этаж, от стеллажа к стеллажу — упиваясь книгами, книгами, книгами. Она любила книги. Она любила их и сердцем, и разумом. Ей нравилось, как они пахнут и выглядят, нравилось их трогать. Ей казалось, что когда она перелистывает страницы, они что-то шепчут. Все, что существует в мире, есть в книгах. Все, что говорили и делали люди, о чем думали и как поступали

Ну, счастье — это… Это когда тебе кто-то будто дает такой большой кусок чего-то чудесного, что его невозможно удержать. И поэтому ты время от времени отщипываешь понемножку от него и держишь в руке.

Мы будем проживать по одному дню за один раз. Проживать каждый день, когда он наступит, и разбираться со следующим, когда он придет.

– В юности твоя мать видела сны, хотя, возможно, она станет отрицать, если спросишь. Твоя бабушка видела их до самой смерти. И твоя прабабушка тоже. В вашей семье всегда искали женщин. И всегда находили. – Поэтому вы здесь? – Я здесь потому, что никто не видел снов за пределами Пустоши. За полтора века никто и никогда. Кроме тебя.

Так плохо не было даже во Вьетнаме. Насекомые висели в воздухе непроглядной тучей. Тысячи. Миллионы. Они путались в волосах, забивали уши и ноздри, мгновенно, стоило только открыть, наполняли рот. Спасались от них только в воде. И это было истинное блаженство. Но длилось оно недолго. Джимми Рэй не считал себя человеком религиозным, но к полуночи он твердо знал: Господь проклял его.

Хант приник к двери. Киркпатрик задергался, конвульсии сотрясли все тело. Голова заметалась по подушке из стороны в сторону. На лице блестели покрытые мазью царапины. – Что именно он говорит? – Это невозможно слушать. – Доктор скрестил руки на груди и прислонился к дверному косяку. – Несчастному кажется, что он убил собственную мать.

Джеку едва хватило сил посмотреть ему в глаза. Джонни всегда был первым, если требовалось пожертвовать чем-то. Когда Джек подвел друга, тот первым беспечно улыбнулся и в конце концов простил. Он был больше отцом Джеку, чем родной отец, и больше братом, чем тот брат, которого Господь посчитал нужным дать ему. Именно Джонни Мерримон определил детство Джека во всех важных отношениях.

Огромная голова, шея толщиной с шею гризли и широкие сияющие рога – ничего подобного Джек не видел. И уже одно лишь это бросало тень лжи на всю историю Бойда. Потому что ни в Иллинойсе, ни в Висконсине, ни в каком-либо другом месте на сотворенной Господом земле ни одного столь величественного животного никто никогда не убивал. Такого оленя просто не существовало.

Грохот, какой бывает от грузового поезда, ударил в уши, а воображение подбросило картину: сотни футов почти вертикального склона, потом деревья и камни, лавина щебня, достаточно тяжелая, чтобы похоронить его заживо. Но Джонни не умер…

На меня упали первые капли дождя. Я накинул на голову капюшон и побежал к беседке. Там уже была девушка в белом пуловере и черных леггинсах. Она достала из кармана пачку сигарет «Семь Звезд». Запах табака смешивался с запахом дождя. Она была настоящая красавица. Я не мог оторвать от нее глаз. Если бы не мой скептицизм, я принял бы это за любовь с первого взгляда. Но нет, все было не так просто.

Поначалу все было как обычно. Я говорил с сестрой по телефону и представлял, как она сидит за письменным столом у окна, как лучи солнца проникают сквозь занавеску и бросают каштановые блики на ее длинные, темные волосы. Она задавала мне вопрос за вопросом, а я бубнил односложные ответы, мечтая поскорее закончить разговор. Но потом, прямо на моих глазах она рассыпалась и превратилась в прах.

Правильное питание - это недорого, вкусно, поноценно, доступно, это заменяет походы по врачам и прием лекарственных средств

Мы можем "остановить время" - другими словами, отсрочить старение.

Когда организм работает правильно, то все усваивается из еды.

Современный мир сложно редставить без Интернета и всего, что с ним связано, он отнимает львиную долю нашего с вами времени. Все мы живем в постоянной суете. И как ее следствие - стресс с нами случается регулярно.

Без удовольствия не будет сигнала о насыщении

Питайтесь качественной и здоровой пищей, оринтируясь на собственный голод, и слушайте свой организм.

Очень немногих людей по-настоящему интересует, что думают другие или что они хотят сказать. Самое большее, на что обычно можно надеяться, это на то, что вас будут слушать настолько же внимательно, насколько вы слушаете сами. Обычно же люди всего-навсего грузят других собственным дерьмом.

Воистину, нет конца глупостям, которые люди совершают, чтобы наполнить жизнь смыслом.

Когда птица летит по небу, Она оставляет в нем след, В нем только эти следы; Кто-то живет, уходит, Но кое-что остается.

Люди не летают, потому что не верят, что могут это делать. Если бы кто-то не подсказал им, что они могут плавать, то, оказавшись в воде, все тонули бы.

Я замолкаю. Что толку? Какой смысл? Его нет ни в чем и нигде. Теперь вообще никто ни с кем не разговаривает по-настоящему, это не принято даже среди тех, кто еще не попал в психушку. Все только ходят вокруг да около, перебрасываясь пустыми фразами.

Мы начинаем походить на людей, в соревнование с которыми вступаем.

Через несколько дней я пробрался в клетку и стащил из запертого ящика первое издание «Фрэнни и Зуи» с автографом автора. Я решил любить эту книгу больше, чем «Над пропастью во ржи», просто чтобы не быть как все. И я любил ее, Бек. Временами специально открывал первую страницу, только чтобы потрогать подпись Сэлинджера. Любому другому пришлось бы заплатить за это 1250 долларов. А я ничего не платил

Не бойся, я не брошу тебя за то, что ты захаживаешь в раздел объявлений «Случайные связи» – именно так ты и нашла того волосатого извращенца. Он не твой парень, и это уже плюс. Минус, моя милая, в том, что когда ты приглашаешь к себе в дом незнакомых любителей порки, твои шансы быть убитой экспоненциально возрастают.

Я могу убить тебя, и ты это знаешь, однако тебя трясет от возбуждения. И ты такая сладкая на вкус, и мы можем продолжать бесконечно. Ты растворяешься во мне, а я изгоняю из тебя дьявола, ставлю восклицательный знак. И ты кончаешь по-настоящему, без обмана, ты бьешься и говоришь на непонятных языках. Бесы выходят из тебя, а я вхожу. Ты моя. И я твой.

«Прошло семь часов и шестнадцать дней с тех пор, как ты отняла у меня свою любовь». Гениальная строчка. Обыватель никогда так не скажет: сначала часы, а потом дни. Поэт – другое дело. Он меняет мир «такими маленькими руками».

Твиты ты пишешь чаще, чем рассказы. Поэтому и магистерскую степень получаешь в Новой школе, а не в престижном Колумбийском университете, куда тебя не взяли. «Отказ – блюдо, которое лучше подавать по почте. Так его хотя бы можно порвать и сжечь. #не_взяли_в_Колумбийский_университет #жизньпродолжается».

Оставляю книгу на тротуаре. Перевожу дыхание. Ведь ты отшила меня, Бек. Мистер Муни был прав: я не смогу сам управлять магазином. Я не бизнесмен, а поэт. Еще четыре остановки, одна пересадка, три квартала, две улицы и один лестничный пролет, и мы встретимся с Бенджи. Надо только вспомнить, куда я спрятал тесак.

Впереди долгий путь домой – не меньше трех с половиной часов на арендованной машине. Пожалуй, на сегодня он повидал достаточно. Вниз по холму вела другая тропа. Росс быстро спустился, набирая на ходу эсэмэску Имоджен о том, что до девяти будет дома. Темной фигуры, притаившейся в тени развалин Михайловой башни и внимательно наблюдавшей за ним в бинокль, он так и не заметил.

Губы Кармайкла изогнулись в невеселой усмешке. – Хочешь знать, что я действительно об этом думаю? Без благоглупостей и уверток? Хорошо. Если кто-то заявит, что располагает абсолютным доказательством бытия Божия, и если будет хоть малейшее основание принять слова этого человека всерьез, – его немедленно убьют.

– Очень рад, что вы согласились со мной встретиться, мистер Хантер. Вы понимаете, что мы с вами должны спасти мир? – Ну… сделаю все возможное! – Росс не слишком уверенно улыбнулся. Глядя на безупречно одетого гостя, сам он пожалел, что на нам джинсы, мешковатый домашний свитер и шлепанцы.

Росс еще подождал, прислушиваясь, и толкнул решетку. Но решетка не поддавалась. Он был замурован.

– Пожалуйста, послушайте меня! – Нет, это вы меня послушайте, – прервал его человек в куртке. – Вы на территории заповедника! Кто, черт возьми, дал вам право среди ночи заниматься здесь, на священной земле, какими-то раскопками? – Бог, – просто ответил старик.

– Как ни странно, недавно я получил абсолютное доказательство бытия Божьего; и мне было сказано, что есть писатель, уважаемый журналист по имени Росс Хантер, который поможет добиться, чтобы ко мне отнеслись серьезно. – Э-э… что? – Да, понимаю. Я же сказал: как ни странно.

Я совершил много ошибок; так получается, что твои ошибки толкают других на ошибки, и растет здание искажений, из которого приходится бежать.

– Упаси Господь от оптимистов и людей с собачонками. – А с собачонками что не так? – С ними ничего, а вот с их хозяевами… У моей второй жены была такая шавка, совсем без шерсти, так она в сумочку помещалась. И я этой псине нравился больше, чем хозяйка. Страшила, но вкус хороший.

– Вы работали? – Обедал. Дешевое заведеньице с тайской кухней, рядом с тем местом, где она работала. – Безденежье, – сказал Майло. – Нет-нет, просто чудилы, которые готовят для других что-то изысканное, сами любят поесть попроще. Зайдите после закрытия в любой ресторан с мишленовской звездой, сами увидите – хлеб, суп, бургер...

Коэн положил ложечку. – Не знаю, почему только я согласился с вами встретиться… У меня складывается впечатление, что вы, молодой человек, преуспеваете на усложнениях. – Как раз напротив, мистер Коэн. Я всегда стремлюсь упрощать. Он изучающе посмотрел на меня. – Будь вы женщиной, я назвал бы вас сплетницей. – Лучше треплом. Во имя сохранения полового нейтралитета.

Мы уже мчались по 101-й, когда Майло, глядя в окно, сказал: – Все думаю, как он описал ее сексуальную жизнь. Как-то странно. – Странно, извращенно, противоречиво. – «Люблю ее безумно, грязную шлюху». – То сидит, убитый горем, то вдруг рассказывает, что она не носит белье, потому что всегда готова...