— Плохие новости, Ваше Императорское Вы¬сочество… Накануне ночью застрелился Штейн… Тело обнаружили в Неве утром. — Баур, вы обладатель удивительного дара пор¬тить мне и без того испорченное настроение. — Я уже распорядился усилить вашу охрану, Ваше Императорское Высочество! — Значит, уже четверо…

Порядину он определенно нравился. Молод, но уверен в себе. Не боится признаться, что чего-то не знает. Нет в нем той незрелой наивности, при- сущей теперь многим молодым людям, хотя этот уже воевал, стало быть, видел жизнь… и смерть. С его внешностью и титулом он легко мог бы по- полнить армию столичных бонвиванов, протираю- щих паркеты в танцевальных залах и волочащихся за дамами.

Да, вы правы, подполковник… Я попал под экипаж. Вы лишь немного ошиблись с местом, где это произошло. Это произошло не в Петербурге, а при Дарданеллах. Я некоторым образом попал под экипаж турецкого фрегата. Бальмен густо покраснел. Между тем Извольский продолжил: — Нога, как вы заметили, теперь не вполне здорова, но уверяю: это временно, а вот пальцы пришлось оставить на палубе.

Ямщик, испуганно хлопая жиденькими ресницами, провожал выходящего пристава каким-то умоляющим взглядом. Картуз в его руках при этом превратился в замусоленную тряпку. Выхин явно перестарался, от до смерти перепуганного свиде¬теля толку было как от бродячей собаки на охоте. Извольский решил действовать лаской. Он отложил от себя лист опроса и улыбнулся.

Июнь тысяча восемьсот девятого года выдался в Петербурге знойным. Огромные окна в кабинете были распахнуты настежь, но тем не менее легкие занавески не улавливали ни малейшего дуновения. Следственный пристав управы благочиния города Санкт-Петербурга при недавно учрежденном высочайшим указом Министерстве внутренних дел граф Андрей Васильевич Извольский сидел откинувшись на спинку кресла.

Все эти десять лет мне казалось, что я сражаюсь за свою семью, в то время как в действительности лишь загонял ее в угол! Ведь именно я, всецело доверяя сестре, ввел этого дьявола в свой дом.

Я не могу ничего рассказать мужу, он не должен догадаться. Долго лежу неподвижно в темноте, ожидая наступления следующего дня. Встаю и запихиваю в сумку необходимые документы — всё, что удалось сохранить. Доказательства. Следы. Моя история.

Выступать против своего сына в суде — это странно, жестоко и отвратительно. Тем более что в глубине души я знаю: выдвинутые обвинения — ложь. Но любой, кто „сбежал с корабля“, немедленно демонизируется.

Меня душат слезы. Я поражен и шокирован злобными высказываниями моих детей о матери. И все же это не мешает мне молча сопровождать дочь, когда она идет заявлять в полицию на собственную мать!

Послушайте, давайте не будем дискутировать. Либо вы доверяете, либо нет. Все, с кем я сотрудничаю, не задают вопросов, они мне верят! Я не приемлю, когда мои слова ставят под сомнение, это вопрос репутации!

Прохожие не замечают пару, молча и отрешенно бредущую мимо них. Они не смотрят в нашу сторону, мы зомби. У нас нет денег на автобус. Наша зарплата урезана на девяносто процентов.

Что, если мы этого не сделаем? Что, если уничтожение источника проклятия освободит нас? Мы сможем выйти в мир и обрести ту жизнь, о которой всегда мечтали.

Если это конец, мы будем вместе. И позаботимся о том, чтобы он больше никому никогда не причинил вреда.

Я хочу сохранить ей жизнь, Этьен. Я хочу рискнуть, чтобы сохранить свою лучшую подругу в этом мире.

Два дрейфующих призрака, которые пытаются понять, как спастись от бесконечной серости своего существования, наконец-то нашли утешение друг в друге.

Я должна закончить то, что начала. Мы должны попытаться, должны всеми силами вцепиться в нашу единственную надежду, даже если шансы невелики.

Я вижу тебя в каком-нибудь изысканном месте, залитом солнечным светом. Счастливой и беззаботной, словно тебе подвластны закат и восход солнца, и целый огромный мир, в котором ты можешь жить.

Второпях пристегиваюсь, хотя всё равно никто уже не видит. Мелькают за окнами скупые огни фонарей, и в голове бьется только одно: кинотеатр «Октябрь». Я разберусь, какого чёрта там происходит, — в эту ночь и в этот час.

Стас не слушал её. Его завораживало озеро, которое лежало под ними в десяти метрах, словно зеркало, отражающее небосвод из мелких небесных тел. Оно манило Стаса своим особым свечением, перемешивая блики светлячков, тени пещеры и загадочные малочисленные источники света под водой, еле просачивающиеся узкими полосками сквозь трещины… Какая-то магия.

В пещере было прохладно и сыро. Песочные часы из сталактитов и сталагмитов не спеша по каплям отсчитывали время. Хотя природе не требовалось его значение. Чем дальше, теперь уже два избранных, проходили извилистый проход, тем становилось прохладней. Лампочка телефона освещала обнаженные горные породы, которым давно уже исполнилось миллионы лет.

В комнате перед мутным поцарапанным зеркалом стояло наваждение, нагое и прекрасное, и расчёсывало прохладный ливень шёлка, ниспадающего до бёдер. Заметив мелькнувшую в зеркале тень, наваждение, едва не потеряв равновесие, обернулось, отшатнулось и вспыхнуло.

Занятие кончилось, ребята разошлись по группам. Огненная девочка дорисовывала свою картину. Древний человек выгуливал древнюю лошадь, придерживая её за тоненькую бусиновую ниточку, обвитую вокруг могучей шеи и путающуюся в роскошной золотисто-алой в лучах закатного солнца гриве.

Каждое утро завод открывал свою пасть и проглатывал обитателей квартиры. Цветок видел это из окна. Каждый день железные ворота открывались. Огромный механизм запускался. По рельсам шли бесконечные поезда, груженные сырьём. Завод поглощал его и выплевывал партии готовых изделий на рынки и в магазинчики.

Люди не особенно верят в пророков, но только до момента пока с ними не встретятся

Обычному же человеку всегда приходится самому искать выход – или заработать хотя бы на один день жизни, или сделать свою жизнь хоть на одну ночь упоительной.

А что вы скажете, если мы вам заплатим за то, чтобы вы перестали творить?

Благо тем, кого сыновья убивают во сне, такие отцы и не знают, что их постигло ночью, их сон мгновенно срастается со смертью

Он считал, что хлеб и рукопись в своей основе служат одному и тому же: кому-то ублажает желудок, а кому-то насыщает человеческий дух.

Поди знай, кто тот палач, который поднимет топор…

Негромкий голос внутри Эбигейл говорил им, что она все еще здесь, но голос этот не выходил наружу. Она чувствовала, что ее ноги начинают дрожать, а внизу живота что-то ослабло. Почему все они смеются? — Посмотрите на нее, бедняжку, — сказал Эрик. — Она понятия не имеет, что происходит.

Послышались гудки, и Эбигейл почти повесила трубку. Что она скажет, если ей ответят? «Алло, меня удерживают против моей воли на острове Харт-Понд. Думаю, я в опасности…» Это звучало нелепо, но да, ее удерживали здесь силой. Это делали улыбающиеся мужчины в брюках цвета хаки, но что это меняет? Она хотела уехать, но ей не давали.

— Может, у меня и поехала крыша, но это я знаю точно. Во-первых, этот курорт — нежизнеспособный бизнес. Курорты такими не бывают. Здесь гораздо больше работников, чем гостей. И похоже, все знают друг друга — все гости, я имею в виду. На мой взгляд, это просто какая-то ширма для чего-то совсем другого. — И все гости — мужчины. — Да, это я тоже заметил. Тут явно что-то не так.

Старшеклассницей Эбигейл нередко представляла: она живет в Нью-Йорке и работает на чудесной работе. Она достигла этой цели, но это не сделало ее счастливой — или, по крайней мере, не сделало ее счастливее прежнего. Если предсказание Брюса о том, какими успешными они станут через десять лет, сбудется, будет ли она по-прежнему ощущать ту пустоту, которая постоянно гнездилась внутри нее?

— Я всегда слышал, — сказал он, — что, когда мужчина говорит вам, сколько у него было женщин, нужно уменьшить это число вдвое, а когда женщина говорит, со сколькими мужчинами она спала, то это число нужно удвоить.

Они говорили о браке, или, точнее, о предстоящем — ровно через три недели — браке Эбигейл, и о том, что она могла лишь признаться, что на девяносто девять процентов уверена — «на девяносто девять целых девяносто девять десятых, правда», — что поступает правильно.

Она собрала эту ненависть и спрятала ее в самый дальний ящик сознания. Она понадобится ей позже, в момент слабости. Это будет долгая игра. И в ней важен даже самый первый ход.

…тусканцы верят, будто Бог — это и есть земля, и когда ты умираешь, то просто возвращаешься к Богу. Тогда мне это показалось убедительным.

…отец рассказывал, как они впервые увидели город — с моря, со стороны гавани. «Мы были очень молоды, смутно мечтали о чем-то, но сами не знали о чем», — говорил он. Рен видела, к чему привели их мечтания: к непосильному труду и вечному отсутствию средств к существованию.

Иногда необходимо быть не лучшим в каком-то деле, а первым.

Темнота не длится вечно.

В тот день ты вошла в мою жизнь. И я не согласился бы ни на какую другую дату, чтобы заставить тебя остаться в ней навсегда.

Нет ничего важнее, чем чувствовать себя защищенным и любимым. Знать, что тебя примут даже после ссоры или поражения. Только так мир кажется не таким жестоким.

Хотел наказать тебя, но в итоге наказал только себя.

Как бы она ни пыталась оттолкнуть его, ледяной принц всегда находит путь к ней. Поэтому теперь она позволяет себе принимать его ласку, заботу и любовь. Он единственный, кому она позволяет читать свою душу.

Однажды зимой, в канун Рождества, два параллельных мира пересеклись. Два мира, населенных призраками прошлых страданий. Два мира, которые больше не верили в сказки со счастливым концом.

Думаю, невежественные люди еще не скоро научатся уважать животных. Но я не собираюсь сдаваться и продолжу борьбу.

Разве ты забыла, что самая главная магия — это любовь! Любовь дарит людям счастье, но она же побуждает их делиться этим счастьем. В этом и заключается истинная ценность любви, высшее проявление ее волшебной силы.

В мире еще столько неразгаданных тайн, все может быть.

Стрекотание насекомых летними ночами не такое уж громкое, но, проникая в уши печальных людей, оно становится суетным и навязчивым, словно пытается заглушить все их тревоги.

Пытаясь вернуть хозяйке человеческий облик, он чувствовал себя совершенно бессильным.