Мчатся минуты, где же тот локоть, Где то плечо, на кого опереться? Счастье — кому-то, боль одинока, И от нее никуда нам не деться...

Слился с небом косогор, И задумчивы каштаны. Изумрудная растет трава. Да зеленый тот ковер Нынче кажется багряным, И к нему клонится голова. Молча здесь стоят люди, Слышно, как шуршат платья. Это Бабий Яр судеб. Это кровь моих братьев...

Коротка наша жизнь, но бегут друг за другом года, Яркий свет разменяем на вечную темень. Умирает лишь раз человек навсегда, Много раз человек умирает на время...

Если ты любишь своих друзей, То подумай: нет ли среди них кого, Кто по воле судеб и чужих кошельков, Оказался на другой стороне. Вспомни их номера. Позвони. Не читай вечно врущих с утра газет. Вам не надо лгать. Вам понять легко, То, что вы не нужны войне...

Когда мы в тех, кого любили, готовы всаживать ножи, о наших детях мы забыли... За что они — давленыши? Закончились о братстве сказки. Наш бывший сказочник — палач. Но по-грузински и абхазски плач — это плач...

Это женщины России. Это наша честь и суд. И бетон они месили, и пахали, и косили... Все они переносили, все они перенесут..

О, нашей молодости споры, о, эти взбалмошные сборы, о, эти наши вечера! О, наше комнатное пекло, на чайных блюдцах горки пепла, и сидра пузырьки, и пена, и баклажанная икра!..

Ты спрашивала шепотом: «А что потом? А что потом?» Постель была расстелена, и ты была растеряна…

Людей неинтересных в мире нет. Их судьбы — как истории планет. У каждой все особое, свое, и нет планет, похожих на нее...

Ты большая в любви. Ты смелая. Я – робею на каждом шагу. Я плохого тебе не сделаю, а хорошее вряд ли смогу...

На грядках зеленого огородика, Где тянется хмель к кривому крыльцу, Я неожиданно встретила Родину, С нею столкнувшись лицом к лицу. Она стояла, обнявшись с вишнею, В сиянии белых ее цветов, — Такая красивая и неслышная, С простою улыбкой, без громких слов. Дрогнула тонкая ветка смородины, На щёку мне бросив росинку одну. Тогда я впервые увидела в Родине Всю красоту ее и глубину.

В шинельке драной, Без обуток Я помню в поле мертвеца. Толпа кровавых незабудок Стояла около лица. Мертвец лежал недвижно, Глядя, Как медлил коршун вдалеке… И было выколото «Надя» На обескровленной руке.

Я такая, как ты. Я такая точно. Всё твое — до последнего волоска. Даже круглые ногти. Даже родинка — точка, Тобою поставленная у виска. <…> И вот я, как ты. Я совсем такая. Такие же веки нерусских глаз. Одно только — ты казанский татарин, Но русскою я в Москве родилась…

Еще птенец, едва поющий вздор, еще в ходьбе не сведущий козлёнок, он выжил и присвоил первый вздох, изъятый из дыхания казненных. <…> Не знаю я, в тени чьего плеча он спит в уюте детства и злодейства. Но и палач, и жертва палача Равно растлят незрячий сон младенца.

Ловко. Без их помощи вы бы не справились. Камень катить, символы на нем долбить, дорогу в реке мостить - это не для белоручек. Ну, ну, Евграф Павлович, не серчайте. Скажите лучше, откуда вы узнали, как капище должно выглядеть?

Они вернулись к речушке, прошли по тайной тропе, долго и безуспешно карабкались по склону оврага, но, в конце концов, взобрались наверх, к замеченному ранее павильону из желтого камня. Прежний владелец усадьбы генерал-аншеф Петр Иванович Стрешнев нарочно выстроил его в уединенной части парка, для отдыха от назойливых домочадцев и гостей.

Марджиям записала три даты на клочке бумаги, развернула длинный свиток с цифрами и непонятными символами. Минут десять отрешенно водила пальцем по строчкам и столбцам, позабыв о гостях. Те реагировали на это по-разному. Сыщик опустился на мягкий ковер, скрестив ноги по-турецки, и листал ближайший к нему фолиант.

Выходит, вы не в курсе его мономании? Он обожает старинные легенды, мифы, былины, и постоянно ищет доказательства, что все события, описанные в древних эпосах, происходили в реальности.

Воронеж на полдороги между Кавказом и Москвой. Убийце как раз требовался очередной отвлекающий момент, чтобы его не разоблачили. Настоящее безумие нельзя вызывать по заказу, мозг человека — слишком сложный механизм. А создать видимость безумия… Предположу, что злодей добавил в еду семена дурмана. И заметьте, снова за ужином!

Мы забирались в такие места, где прежде не ступала нога человека. Вообразите, там даже козьих троп не было! Первозданная природа, прекрасная и смертельно опасная… Перезимовали в Тифлисе. Во второй год вылазки делали реже — слишком много времени уходило на описание наших открытий, на корреспонденцию с университетами и научными журналами.

Гуров, когда приезжал допрашивать Александра Вадимовича, заметил, что на фасаде магазинчика висит пара камер. Но почему-то тогда ему не пришла в голову мысль, что записи с этих камер могут ему как-то пригодиться в расследовании.

Дмитрий сидел за столиком в самом дальнем углу полутемного зала и, подперев рукой голову, смотрел на подиум, где пока еще условно одетая в нечто прозрачное девица вертела бедрами в такт музыке. Рядом с лейтенантом стоял стакан с какой-то светлой жидкостью.

- Правда, характер у нее был тот еще! – ухмыльнулся старик. – Признаться, стерва она была отменная. Но все недостатки ее характера перекрывала ее красота. Она сводила с ума даже меня – старика.

Охранник привел их в небольшое помещение, что-то вроде тамбура перед входом в другую комнату, и предложил выложить из карманов на столик все, что в них найдется, включая оружие, телефоны, диктофоны.

Когда Дмитрий рассказал Крячко о соре Татьяны Вершининой с итальянским фотографом и предположил, что они все-таки были любовниками, Крячко сначала задумался, а потом сказал: «Все может быть».

Станислав Крячко входил в квартиру к Вершинину уверенно и целенаправленно. Он решил, что беседа с Яном должна закончиться или арестом Яна, или полным снятием с парня подозрений в убийстве Татьяны.

Лев Иванович был в числе первых, кто рвался узнать, есть кто-либо на яхте или нет. Как только Аня услышала знакомые фразы «лежать», «лицом в пол», «руки за спину», сразу стало ясно, «Доминика» оказалась с пассажиром.

Когда обнажилось содержимое коробки, Вадим сделался пунцовым, как вареный рак, а это означало лишь одно — раньше этот предмет ему доводилось видеть и даже держать в руках.

Прошло десять минут, и за это время не произошло ровным счетом ничего. Внучка убитой стояла и рассматривала лежащий перед ней труп бабушки, не задавая вопросов.

Звук шел именно из-под двери. Там оказался крупный красный камень, который был настолько большим, что легко размещался в просвете между полом и дверью и одной из своих граней цеплял поверхности, издавая неприятный скрежет.

«Труп расположен лицом вверх, головой к журнальному столику на расстоянии полутора метров, ноги направлены к стене с картинами, руки вытянуты вдоль туловища…»

Девушка впервые видела убитого человека так близко. Она старалась даже не дышать, настолько ее впечатлила вся эта картина. В какой-то момент практикантке даже стало плохо.

И если Сократ говорил: «Я знаю, что ничего не знаю», как бы указывая на безграничность того, что можно познать, то сегодня мы могли бы сказать: «Мы верим в то, что ни во что не верим». И этим мы бы подчеркнули безграничность и широту списка возможных убеждений.

...такое государство,будь то Вавилон или Рим, и вообще любое государство на нашей планете творит банальное зло просто потому, что насилие является частью всякого государственного устройства. И особенно того государства, которое живёт сильными идеологическими принципами. И говоря «сильными», мы имеем в виду такие принципы, которыми просто нельзя поступиться ради какого‑то, пусть и невеликого, блага

Сократ показал, что человек не менее интересный объект для изучения, чем природа или космос.

Почему евреи во время Второй мировой войны «своими ногами шли туда, где их должны были казнить, сами рыли себе могилы, самостоятельно раздевались и складывали снятую одежду аккуратными стопочками, а затем ложились бок о бок, ожидая выстрела»?

Мы счастливы, и мы несчастны. И всё это одновременно, и по одним и тем же причинам.

Поэтому не откажем себе в удовольствии и скажем: пророк умер. Заратустра умер. Он умер именно в том смысле, что проповедование больше не является такой формой деятельности на нашей планете, которая увлекает сердца большинства.