Удивительно, как быстро люди отворачиваются от тебя, даже если вы всю жизнь знакомы.

Мы не те люди, которыми были раньше; никто здесь не прежний. Мы никогда не станем ими снова, но я думаю, может быть, есть надежда, что некоторые из нас станут лучше.

Мне все равно, если она думает, будто сломлена. Я знаю, что это не так.

– Заметили что-нибудь необычное? – спросила Мерси, по-прежнему не отрывая взгляда от дела Дженнифер. – Пока нет. Где убили Дженнифер? – В ее квартире. Соседка съехала за две недели до убийства. – Сколько разбитых зеркал? Мерси пролистала несколько страниц. – Четыре. Два в ванной и еще два маленьких.

Роуз схватила ее за руки. – Ты не знаешь наверняка. Нельзя и дальше позволять этому разрывать нашу семью на части. Мы должны рассказать им правду. Мерси застыла. – Нет. Тогда они заткнули меня. Нет смысла раскапывать прошлое. Представляешь, что будет с нами, если все всплывет наружу? Мы с Леви можем попасть в тюрьму! – Уверена, полиция поймет… – После того, как мы скрывали правду пятнадцать лет?

– Конечно. Летом я много помогал ему. Один из сараев забит дровами, которые я колол годами. – Он бросил кислый взгляд на нагруженные шкафы. – Это не значит, что я одобряю такой образ жизни. – Не просто образ жизни, а жизненная философия. Перестать быть зависимым от других. Полагаться только на себя. – Никто не в состоянии выжить, полагаясь только на себя. Нам не обойтись без других людей.

Мерси отправила напарнику электронное письмо с просьбой немедленно перезвонить, и такое же сообщение. Ее сердце не переставало колотиться с тех пор, как Трумэн обмолвился о разбитом зеркале. Это не то же самое. Не то же самое. Это невозможно. Или?.. Нет. Его больше нет.

– Он прятался в ванной? – спросил из-за ее спины Петерсон. – Ага. После того, как дрался с кем-то на кухне. Кровавый след начинается там. На полу в ванной рядом с телом я нашел кухонный нож. В Биггса стреляли одиннадцать раз, – голос начальника полиции звучал монотонно. – На ноже осталась чужая кровь, так что я точно знаю, что дядя сумел нанести по крайней мере одну рану.

– Что? У тебя есть братья или сестры? – Четверо. – Четверо? И ты ни разу не звонила и не писала никому из них? Она покачала головой: слова застряли в горле. – Да что не так с твоей семьей? Мама поджарила бы меня на сковородке, не свяжись я с ней хоть раз в месяц. – Мои родные другие. И это еще преуменьшение. Давай не будем обсуждать это сейчас...

Нет, я ни с кем не встречаюсь, но скоро буду. И знаешь что? Это будет кто-то, кто не будет заставлять меня переживать то же самое каждые несколько недель, кто-то, кто не будет ловить нездоровый кайф, исчезая каждый раз на недели и оставляя меня одну в ночи, в догадках, что же случилось на этот раз. А еще это будет кто-то, кто уважает меня, и не ведет себя так, словно любить меня — тяжелая ноша.

Мое сердце больше не выдержит этих ссор, новых раундов опасной игры в «Мы справимся? Мы не справимся?», нового оборота бесконечной карусели, взлетов и падений. Да, секс с ним неповторим, и я хочу все больше в ту же минуту, как он выходит из меня. Но то, как мы совпадаем темпераментами (вернее, не совпадаем) достигло своих пределов. Я не вернусь к нему. Нет?..

Краков был первым путешествием и началом целой эпохи моих путешествий, которых набралось за семь лет больше ста пятидесяти. За это время я совершил почти шестьсот перелетов, преодолев в небе дистанцию равную трем расстояниям до Луны. Побывал на всех континентах, совершил кругосветку и посетил почти сто стран мира, некоторые из которых по 10 раз и более.

— Поищите целые кровати в соседних номерах. Лампочку выкрутите там же... Феерично! Еще никогда в жизни мы не носили по лестнице кровати, собирая их из откровенного хлама по разным номерам (потому что у девчонок в комнате с ними тоже оказалось не все хорошо), и не чинили проводку в монгольском отеле. А когда, закончив ремонт в номерах, мы к ночи улеглись спать, началось невероятное.

В Монголию мы решили ехать со своим диваном. Ну а почему бы и нет? Кто-то берет в путешествие гитару, кто-то любимую собачку, а я решил, что хочу взять с собой… диван. Какая-то мебельная комиссионка на окраине Иркутска, два часа танцев вокруг машины в попытках взгромоздить эту дуру на крышу, и в итоге почетное место в кузове Toyota Hilux.

Вы когда-нибудь поднимались на борт ледокола по веревочной лестнице с крохотного резинового катера в неспокойных водах северных широт? В теплом бушлате и с 15-килограммовым рюкзаком фототехники за спиной? То-то. А другого варианта заброски на ледокол у нас не было, так что пришлось сжать сфинктер и шустро взлететь по лестнице на палубу.

Сколько раз я читал в комментах к очередному путешествию: «Везет!», «Как круто!», «Я бы тоже хотел/хотела!», и вот она — возможность. Сделать-то нужно немного: чуть поднапрячься, написать небольшой текст о себе, найти, чем можно зацепить чувака по ту сторону айфона, чтобы он выбрал твое сообщение из остальных… Но нет! Даже на это у многих нет желания.

— Так, ну вот мы и в Кончинке! (Есть такой населённый пункт на границе Московской и Тульской областей, не удивляйтесь). — Роберт от неожиданности аж дернулся. Посмотрел в окно на знак, ухмыльнулся.

Софи нужно было взвесить все за и против, обдумать, что на самом деле повлечет за собой переезд. Она ухватилась за это предложение от отчаяния, как за спасательный круг посреди бушующего океана страха, ярости и полной безнадеги.

Она не хотела снова испытать эту боль, но когда-нибудь она будет к ней готова.

Забавно, как легко любовь превращается в ненависть.

Она была так занята мыслями о будущем, что забыла о настоящем.

Любовь - это так просто. Любовь – это сделать кого-то счастливым.

У тебя такой вид, будто вся душа изранена.

Ахилл плакал, когда меня уводили. Я не плакала. Даже теперь, спустя годы, когда все это уже не имеет значения, я по-прежнему горжусь собой.

Они собирались еще немного выпить – Патрокл уже взял кувшин в руки, – но затем Ахилл кивнул в сторону двери, у которой я стояла, и глаза его сверкнули. Патрокл рассмеялся. – О, да, она там. Я отступила назад и села на узкую кровать, стиснув кулаки. Попыталась сглотнуть, но во рту все пересохло. Еще через несколько секунд дверь распахнулась, и гигантская тень Ахилла заслонила свет.

Чья-то рука, с пальцами, шершавыми от песка, взяла меня за подбородок и повернула в одну сторону, потом в другую. Я попыталась открыть глаза, но солнце жгло так сильно, и когда я наконец заставился себя разжать веки, он уже отошел. Встал посреди арены, поднял руки над головой, дождался, пока смолкнут крики, и произнес: – Молодцы. Сойдет. И все мужчины рассмеялись.

Существует легенда, будто он преследовал Аполлона по долине Троады. Загнанный в угол, тот в конце концов сказал: «Ты не можешь убить меня, я бессмертен». «Да, – ответил Ахилл. – Но мы оба знаем, что, если б не твое бессмертие, ты был бы мертв». Последнее слово всегда оставалось за ним, даже перед лицом бога.

Ахилл великий, Ахилл сиятельный, Ахилл богоравный… Нет числа хвалебным эпитетам. Мы к подобным словам никогда не обращались. Мы просто звали его «жнецом».

Соскользнув с пилотского кресла, он ринулся по узкому коридору обратно в центральный отсек. Отодвинув кого-то из товарищей, трясущимися руками поднял крышку одного ящика, второго… Пусто! Ни одного аккумулятора.

Михаил не знал, какая именно должна быть скорость для отрыва от бетонки ‒ в данный момент он надеялся на интуицию и опыт. А по¬тому начал толкать штур¬вал от себя в надежде приподнять хвостовое оперение над бетонкой. Только в таком положении самолет продол¬жит разгоняться и, в конце концов, наберет нужную для взлета скорость

Сейчас главным было другое: запустить моторы, и пока на аэродроме никого нет ‒ вырулить на бетонную полосу для взлета. И то, и другое представлялось чертовски сложным.

«Главное ‒ оторвать машину от земли и взять курс на юго-восток, к нашим, ‒ рассуждал Девятаев, вместе с Соколовым передвигаясь корот¬кими перебежками к Хейнкелю. ‒ Остальное решим по ходу дела…»

Меж тем, из размозженной головы охранника в разные стороны летели мозги и брызги крови. Тяжело дыша, Кривоногов опустил железяку. ‒ Готов, гад. Раздевайте…

Весь прошедший месяц Михаил посвящал товарищей в тонкости летной работы. Рассказывал о предполетной подготовке машины, о запуске двигателя, о выруливании и взлете. Заодно заранее распределил обязан¬ности: кто свинчивает с рулей высоты ограничительные струбцины, кто снимает с моторов брезентовые чехлы, кто выбивает из-под колес колодки и открывает люк грузового отсека…

«Он настолько красив, что мне невыносимо стыдно за все, что происходило между нами в темноте».

Шевелиться во сне важно. Ночь, проведенная без движения, в одном положении, грозит образованием пролежней: те части тела, которые прижаты к матрацу, из-за давящего на них веса хуже снабжаются кровью, а из-за этого ткани повреждаются и могут отмереть. Кроме того, благодаря ночным движениям нам не приходится напрягать одни и те же мышцы всю ночь и их не сводит судорогой.

При сомнамбулизме речь идет о неполном пробуждении из глубокого сна, его называют также нарушением пробуждения. Как правило, сомнамбулизм проявляется через 60–90 минут после засыпания, в начале первой фазы глубокого сна, редко позже. Одна часть нашего мозга спит, другая бодрствует, и в зависимости от соотношения спящих и бодрствующих частей поведение сомнамбулы может быть более или менее сложным.

Тем, кто испытывает боли в позвоночнике, плечах или бедрах, сон на спине по ортопедическим причинам может оказаться полезным. Такая поза еще называется «королевской»: благодаря прямому положению позвоночник поддерживается, вероятность возникновения мышечных зажимов снижается, давление на органы небольшое, а утром на лице меньше следов от подушки.

Cомнологи часто ссылаются на эксперимент студента Рэнди Гарднера, в 1960-х годах установившего мировой рекорд бодрствования. Под присмотром известного врача-сомнолога и с помощью двух друзей, по очереди не дававших ему спать, он провел без сна 264 часа. Рекорд был побит только в 2007 году британцем Тони Райтом, не спавшим на два часа больше. Но его попытка была лишена медицинского сопровождения.

Мозг очень неглупо ведет себя, формируя во время сна нашу память: он запоминает только то, что мы на самом деле считаем важным, а все остальное наш мыслительный мускул ночью игнорирует — утром мы это не вспомним. Иначе нашему мозгу пришлось бы таскать за собой груду балласта, который сбивал бы его с толку. В какой-то момент жесткий диск забился бы, и произошел бы тотальный обвал системы.

Ребенок — огромная ответственность, но я обожаю все, что связано с отцовством. Абсолютно все! Даже детские истерики кажутся мне очаровательными. Думаешь, ты такой уникальный, да, мой маленький пончик? А я не рассказывал тебе, как однажды, опрокинув подряд восемь коктейлей «Водка-мартини», разделся догола на глазах у съемочной группы, а потом сломал нос своему менеджеру?

Когда ты богат и знаменит, тебя словно окружает стена, состоящая из прислуги и прихлебал. Сегодня я вижу это постоянно, особенно в рэперской среде. Ты превращаешься в другого человека, не того, каким тебе предназначено быть от рождения, — и твоя жизнь становится тяжелее, а ты сам постоянно чувствуешь себя несчастным.

Огромное впечатление на меня произвела работа волонтером для организации, которая доставляла еду больным СПИДом. Некоторые из тех, к кому мы приезжали, нам вообще не открывали. Мы оставляли еду на крыльце, высовывалась рука, забирала пакет, и дверь захлопывалась. Эти люди мучились, но страшнее всего, что умирали они в одиночестве. Как в эпоху Средневековья, когда больных отлучали от общества.

Набрав номер менеджера, я умолял его убрать куда-нибудь ветер, который дует за окнами. О том, чтобы переселиться в другие апартаменты, и речи не шло: было одиннадцать утра, я всю ночь не спал, повсюду валялись наркотики. Сердитым голосом я растолковал Роберту ситуацию. И услышал, как, прикрывая трубку рукой, он говорит кому-то: «Господи ты боже… Оно наконец совсем сбрендило».

В статье говорилось, что некоторые из моих мальчиков по вызову — несовершеннолетние. Это прочтут мама и Дерф, и бабуля тоже. О господи, и тетя Уин! Она же работает в газетном киоске! Я сразу представил, как утром она получает свежий тираж «Сан», приходит в ужас, а потом сама же продает газету хихикающим покупателям — они ведь прекрасно знают, кто ее племянник.

Я играл в общественном баре, и почти каждый вечер после того, как посетители как следует нагружались спиртным, начиналась самая настоящая драка — когда в воздухе летают стаканы и переворачиваются столы. Цыгане следили за моей безопасностью, а если в какой-то вечер их не оказывалось в зале, я прибегал к последнему способу — вылезал на улицу через ближайшее окно.

Если сделать краткую выжимку из всего, что публиковалось, то выходило, что полиция разыскивает психопатку, примкнувшую к группе сатанисток, рекламирующих садомазохистский секс, ненавидящих общество в целом мужчин в частности.

Она была внутренне убеждена, что где-то есть люди, желавшие ей зла, и что, вздумай они наброситься на нее, то, скорее всего, выбрали бы момент, когда она входит к себе в дом или выходит из него.

Лисбет была для него милой забавой, к которой он снизошел, когда она была рядом и никого лучше под рукой не оказалось, но кого он быстро выбросил из головы, когда попал в более интересное общество.

В его компании Лисбет чувствовала себя на редкость безмятежно. Странное дело. Она почти никогда не вступала в разговор с другими, чтобы просто поболтать.