Я помню древнюю молитву мастеров: Храни нас, Господи, от тех учеников, Которые хотят, чтоб наш убогий гений Кощунственно искал всё новых откровений...

Где я? Так томно и так тревожно Сердце мое стучит в ответ: Видишь вокзал, на котором можно В Индию Духа купить билет?..

Здравствуй, Красное Море, акулья уха, Негритянская ванна, песчаный котел! На утесах твоих, вместо влажного мха, Известняк, словно каменный кактус, расцвел...

Я закрыл «Илиаду» и сел у окна. На губах трепетало последнее слово. Что-то ярко светило — фонарь иль луна, И медлительно двигалась тень часового...

В оный день, когда над миром новым Бог склонял лицо свое, тогда Солнце останавливали словом, Словом разрушали города...

Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд И руки особенно тонки, колени обняв. Послушай: далёко, далёко, на озере Чад Изысканный бродит жираф...

— Я догадался, кто вы такой, — сказал офицер, немало встревожив Фрица. — Никакой вы не дезертир. Думаю, вы вражеский агент, скорее всего, британский. Вас выбросили с парашютом для проведения секретной операции. Выпалив все это, офицер спокойно добавил: — С вами будут обращаться как со шпионом. Фриц испугался; это было хуже, чем если бы в нем опознали беглеца из концентрационного лагеря.

Золотые зубы могли спасти жизнь, а могли наоборот поставить ее под угрозу. Некоторые надзиратели убивали заключенных ради них, однако если у обладателя золотого зуба хватало силы воли самому его вырвать, зуб можно было обменять на предметы лагерной роскоши. На лагерном черном рынке за золотой зуб давали бутылку «Выборовы», качественной польской водки.

Раз в неделю заключенные принимали душ, но тоже в нечеловеческих условиях. Те, кому достался суровый старшина по бараку, должны были раздеваться у себя, а потом бежать голыми до душевого блока. Вымывшись, только первые вытирались сухими полотенцами; их надо было передавать дальше, поэтому тот, кто задержался, получал сырую тряпку и шел обратно в барак мокрым, даже в зимние морозы.

Надзиратель, стоявший рядом, сорвал у Густава с куртки звезду, разделил треугольники между собой и вернул ему красный. То же самое он проделал с остальными шестнадцатью бригадирами, отдавая им, изумленным, красные треугольники. — Теперь вы политзаключенные, — объявил Аумайер. — Никаких евреев на руководящих постах в лагере нет. Запомните это! С этого момента вы арийцы.

С периодическими интервалами в 46-й блок отправляли новые группы заключенных, которых мучили и убивали якобы во имя науки. Многие старые друзья Густава из Вены подверглись этим пыткам. Однако их спасло то, что высшее командование СС сочло недопустимым использовать еврейскую кровь для создания вакцины, которая попадет в вены немецких солдат.

Ограничения в отношении евреев стали еще строже, когда в мае вышла декларация, расширившая предыдущие законы: евреям запрещалось посещать все театры, концерты, музеи, библиотеки, спортивные учреждения и рестораны; ходить в магазины и вообще что-то покупать они могли только в строго отведенное время. Сидеть на скамейках в парке им нельзя было уже давно, теперь же для них вообще закрыли туда доступ.

Любой, кто обнаруживал труп, погружался в стресс, только у каждого он проявлялся по-своему. Та же Арефьева, помнится, наткнувшись на тело Шлицмана, застыла от страха и помутилась рассудком.

Ольга Игоревна лежала лицом к стене и, черт побери, казалась, что вот-вот обернется и испугается, увидев возле дивана двух мужиков. Светлые длинные волосы на этот раз были заплетены в косу, свернувшуюся у спины.

Физрук расправил плечи и слегка откинул голову назад, чтобы шея казалась шире и выглядела мощнее, словно демонстрировал физическую мощь, давая понять, что Гуров не на сосунка нарвался и вообще лезет не в своем дело.

- Ну что тебе сказать, Лев Иваныч, - вздохнул Дроздов. - Убили вашего учителя. Как есть убили. Смерть наступила между двумя часами и половиной третьего утра. Он, по сути, теплым еще был, когда его нашли.

Ольга Игоревна находилась в таком состоянии, что краше в гроб кладут. На Гурова она смотрела, как на чудище рогатое, и при его попытке приблизиться, так и прижимаясь к стене, поползла в сторону.

Гуров наклонился и чиркнул зажигалкой. Возле рта Шлицмана виднелись остатки рвотной массы. Лицо покрывали кровавые мазки, словно кто-то решил напоследок раскрасить его, но источника кровотечения навскидку не было видно.

Алексей нанес решающий удар – и от боли в костяшках самого перекосило. Беккер откинул голову, потерял сознание.

Потная рубашка прилипла к телу. Сидеть в машине смысла не было. Он вышел из салона, закурил, сделал вид, что проверяет накачку шин. Явной слежки он не заметил, но чувство опасности колотило в набат!

Возможно, враг уже чувствовал угрозу – у опытных агентов звериный нюх на опасность. Он заметил визитеров в окно и быстро сделал выводы.

- Слушайте своего командира, ребята! – крикнул Синявин. - А ну, пошли все прочь, освободить проход! Кто-то дернется – я его убью, мне терять нечего!

Молодой лейтенант, ворвавшийся первым, охнул от боли, выронил пистолет. Пуля пробила колено.

Когда полковник поднял голову, в переносицу ему смотрел ствол табельного «ТТ». Синявин выглядел спокойным, но в глазах блестел холодок, в простодушной мине обозначилось что-то хищное.

Это ужасно думать, что всякий человек чужой может расстроить наше счастье.

Если любишь, то любишь всего человека, какой он есть, а не каким я хочу, чтоб он был.

Копаясь в своей душе, мы часто выкапываем такое, что там лежало бы незаметно.

Если искать совершенства, то никогда не будешь доволен.