Выяснилось, что под наблюдением врачей-психиатров в данный момент находятся целых три изобретателя. Правда, женщины среди них не было ни одной, все трое – мужчины. Все они до недавнего времени пребывали в лечебнице в связи с обострением диагнозов. И вот один исчез бесследно прямо из больницы, можно сказать, из-под носа санитаров.

Николай подошел ближе и наклонился над телом. - Не прикасайся, - сказал Василий. – Мало ли что… Вдруг это душегубство… Оставишь свои отпечатки, потом доказывай, что это не ты ее погубил… Николай в испуге отпрянул.

Какое-то время было тихо, затем из овражка раздался женский крик. Да какой – громкий, испуганный, просто-таки душераздирающий! Василий и Николай мигом выскочили из своих укрытий и устремились на этот крик.

Она уже приготовилась сказать все, что думает о нем и его схемах, хоть сложных, хоть упрощенных, но раздался еще один звук: негромкий, механический, посторонний. Некоторое время оба прислушивались: связанная женщина в грязной одежде, с перемазанным кровью и грязью лицом, и сидящий рядом мужчина. Звук повторился. Как по команде оба повернулись к распахнутому настежь багажнику.

Открылась и закрылась дверь. Девочка и Кера вышли. Стало тихо. Флегматично горели свечи, негромко, по-будничному кипела вода в котле. На ковре, собравшись кружком, сидело несколько голых женщин, в большей части не очень молодых и не слишком красивых. В углу на ковре задыхался младенец.

Алина вздохнула. Из дверей приемного покоя, нетвердо держась на ногах, вышел человек с перебинтованной головой и со следами на лице ночи, полной сражений. Пальто и порванные на коленях брюки были покрыты запекшейся кровью. Человек прищурился на тусклое солнце, размытое среди бледных облаков, достал сигарету и закурил.

Тарас выстрелил. Отрывистый грохот раскатился в каменных стенах, как взрыв; вспышка резко осветила углы. Тарас не был метким стрелком, да и вообще никаким стрелком он не был, но промахнуться с десяти шагов было трудно. Однако это ему удалось: пуля с визгом чиркнула по стене, выбивая бетонную крошку, а Диана вдруг оказалась справа, рядом с окнами, и на два шага ближе к нему.

За дверью оказалась довольно большая палата со светлыми стенами и высоким окном с видом на серое небо. Три койки из четырех были заняты: на двух справа неподвижно лежали, вытянувшись под одеялами в одинаковых позах, немолодые мужчины с закрытыми глазами. Казалось, что они спали. Возраст человека на кровати у левой стены определить было трудно.

Я продолжаю: говорю об основаниях для обвинения и внимательно смотрю на нее, когда называю имена и перечисляю свидетельства, а она только хохочет все громче, пока смех не переходит в истерические рыдания. Я мог бы вынести ей приговор прямо сейчас, на основании двух свидетельств,

Он сразу узнал ее. В последний раз Мичем видел эту бутылку в пластиковом пакете для улик, в департаменте шерифа – и выбросил ее в мусорный контейнер за каким-то старым стейк-хаусом. Это была улика. За уничтожение которой ему заплатили.

– Один из членов нашей команды спрятал в вашей квартире предмет, принадлежащий другому участнику конкурса. У вас всего один час, чтобы найти его и поднести к камере, установленной рядом с монитором в вашей гостиной. Эмили, которая сделала глоток своего смузи, чуть не выдала его обратно. – Погодите-ка… Что-что? – пролепетала она. – Кто-то здесь побывал? Когда?

После еще одного долгого молчания Ведущая сказала: – Вы подписали контракт, согласно которому выразили согласие оставаться в квартире в течение… Джей опять помахал бумагами перед камерой. – Я юрист с гарвардским образованием! Контракт там, или нет, но вы не вправе удерживать кого-либо против его воли. По закону это считается похищением.

Он кладет руку на стол, совсем рядом с моей, его указательный палец почти касается моей кожи, но не совсем. Охранник всегда осторожен. – Чтобы ты смогла отомстить – мы смогли отомстить – людям, которые отняли у нас все, тебе нужно стать такими же, как они. Думать, как они. Жить, как они. Видеть мир таким, каким видят его они.

Затем умер ее отец, а суровый адвокат по имущественным правам сообщил ей, что деньги на ее счету закончились. Когда пришло последнее письмо, она не смогла заплатить. И получила еще одно требование: Встретимся в «Кристо» для окончательного расчета. А на следующий день с ней связались организаторы этого шоу. Так она и оказалась здесь.

Джей уставился прямо в камеру. Он хотел унизить свою жену. Поступить с ней точно так же, как она поступила с ним. – Преданный отец троих сыновей, – произнес Джей. – Правдолюб и борец за справедливость, верующий в торжество правосудия. Семья – превыше всего. Он хотел, чтобы Анна испытала боль. Такую же боль, какую испытывал он сам. И это шоу поможет ему в этом.

Я не помню, о чем думала. Я просто знаю, что случилось потом. Мы продали душу дьяволу. Это было наше худшее решение.

Каждая история тру-крайм несет в себе подтекст, благодаря которому она звучит страшнее вымысла: «Смотри! Это могло случиться с тобой! Но не случилось, потому что ты либо удачливее, либо умнее, либо достойнее. Поздравляю»

То был 2013 год, люди уже вовсю осваивали это направление — тру-крайм. Но мы собирались стать первым шоу, которое будет делать тру-крайм в реальном времени, без страховочной сетки взгляда в прошлое.

После всех допросов у нас появилась одна стоящая зацепка — подруги Сары сказали мне, что она возвращалась к школьному автобусу за забытым рюкзаком.

После того как я повесил трубку, у меня появилось ужасное предчувствие. Меня буквально трясло. Я не мог предсказать, что будет дальше, но просто знал, что разрушил жизнь каждого из нас.

Если бы в первую фазу игры мне кто-то сказал, что моя душа будет болеть за этого холодного, бездушного хищника и за его сердце, я бы рассмеялась этому безумцу в лицо.

Она стала его концом. Разве это не высшая ирония? Разве это не доказательство того, что любовь губительна?

Птичка – свежая кровь, более податливая и ведомая. Он сломает её, и она превратится в безупречную марионетку.

Рев первого «Киффхаузера» стал оглушительным. Машина выскочила из снежного заряда в трехстах метрах от избы. Бугров увидел серо-желтый камуфляж и черный крест на борту. Ствол пулемета начал медленно описывать дугу, прочесывая подходы к маяку.

Хлопок был глухим, приглушенным. Пуля попала диверсанту в правое плечо. Он взвыл, автомат выпал из рук, ударился о пол. Бугров выстрелил второй раз. Пуля ударила в грудь. Диверсант откинулся назад, ударился головой о дверной косяк и осел на пол.

Бугров отпрыгнул в сторону, навалившись плечом на дверной косяк. Очередь из автомата прошила пространство, где он только что стоял. Пули впились в стену напротив, вырвав клочья штукатурки. Звук выстрелов был резким в замкнутом пространстве, но за окном продолжал грохотать артобстрел, поглощая часть шума.

В сознании Бугрова, будто щелкнул новый, тяжелый замок. Курьер прятал микрофильм. От кого? От тех, кто его убил? Значит, он либо двойной агент, либо понимал, что его могут перехватить, и спрятал главное. Микрофильм ценнее бумаг.

Предыдущий патруль был здесь в девятнадцать сорок пять. Выстрелов никто не слышал. Значит, ликвидация произошла между девятнадцатью сорока пятью и двадцатью десятью. А это указывало на работу людей, знающих график патрулей.

Приблизившись, лейтенант увидел лежащего лицом в снег человека в офицерской шинели. Рядом — фуражка с синим околышем и малиновыми кантами. Связист. В полуметре лежал кожаный портфель, раскрытый и пустой.

Свет вспыхнул, ослепляя. Где-то с грохотом отлетел кусок панели. Это была не турель. Это был небольшой, на гусеничном ходу, робот-разведчик, похожий на те, что используются для инспекции тоннелей. Из его корпуса торчала антенна. Он не был вооружён. Он был… глазом.

Игнат Калинов смотрел своему наставнику в глаза. Он видел в них боль, правду, одержимость, жертвенность. И свою собственную тень. Тень человека, которым он мог бы стать, если бы боль от потери отца и разочарование в системе съело его изнутри, как ржавчина.

Он посмотрел на приоткрытую дверь. За ней был Захаров. За ней была правда о «Снежном Щите». За ней был конец их миссии. И, возможно, конец их самих. Он сделал глубокий вдох, почувствовал, как холодный металл приклада его «Вереска» упирается в щёку. Время вышло. Пришёл час Протокола.