Воронеж на полдороги между Кавказом и Москвой. Убийце как раз требовался очередной отвлекающий момент, чтобы его не разоблачили. Настоящее безумие нельзя вызывать по заказу, мозг человека — слишком сложный механизм. А создать видимость безумия… Предположу, что злодей добавил в еду семена дурмана. И заметьте, снова за ужином!

Мы забирались в такие места, где прежде не ступала нога человека. Вообразите, там даже козьих троп не было! Первозданная природа, прекрасная и смертельно опасная… Перезимовали в Тифлисе. Во второй год вылазки делали реже — слишком много времени уходило на описание наших открытий, на корреспонденцию с университетами и научными журналами.

Гуров, когда приезжал допрашивать Александра Вадимовича, заметил, что на фасаде магазинчика висит пара камер. Но почему-то тогда ему не пришла в голову мысль, что записи с этих камер могут ему как-то пригодиться в расследовании.

Дмитрий сидел за столиком в самом дальнем углу полутемного зала и, подперев рукой голову, смотрел на подиум, где пока еще условно одетая в нечто прозрачное девица вертела бедрами в такт музыке. Рядом с лейтенантом стоял стакан с какой-то светлой жидкостью.

- Правда, характер у нее был тот еще! – ухмыльнулся старик. – Признаться, стерва она была отменная. Но все недостатки ее характера перекрывала ее красота. Она сводила с ума даже меня – старика.

Охранник привел их в небольшое помещение, что-то вроде тамбура перед входом в другую комнату, и предложил выложить из карманов на столик все, что в них найдется, включая оружие, телефоны, диктофоны.

Когда Дмитрий рассказал Крячко о соре Татьяны Вершининой с итальянским фотографом и предположил, что они все-таки были любовниками, Крячко сначала задумался, а потом сказал: «Все может быть».

Станислав Крячко входил в квартиру к Вершинину уверенно и целенаправленно. Он решил, что беседа с Яном должна закончиться или арестом Яна, или полным снятием с парня подозрений в убийстве Татьяны.

Лев Иванович был в числе первых, кто рвался узнать, есть кто-либо на яхте или нет. Как только Аня услышала знакомые фразы «лежать», «лицом в пол», «руки за спину», сразу стало ясно, «Доминика» оказалась с пассажиром.

Когда обнажилось содержимое коробки, Вадим сделался пунцовым, как вареный рак, а это означало лишь одно — раньше этот предмет ему доводилось видеть и даже держать в руках.

Прошло десять минут, и за это время не произошло ровным счетом ничего. Внучка убитой стояла и рассматривала лежащий перед ней труп бабушки, не задавая вопросов.

Звук шел именно из-под двери. Там оказался крупный красный камень, который был настолько большим, что легко размещался в просвете между полом и дверью и одной из своих граней цеплял поверхности, издавая неприятный скрежет.

«Труп расположен лицом вверх, головой к журнальному столику на расстоянии полутора метров, ноги направлены к стене с картинами, руки вытянуты вдоль туловища…»

Девушка впервые видела убитого человека так близко. Она старалась даже не дышать, настолько ее впечатлила вся эта картина. В какой-то момент практикантке даже стало плохо.

— Я догадался, кто вы такой, — сказал офицер, немало встревожив Фрица. — Никакой вы не дезертир. Думаю, вы вражеский агент, скорее всего, британский. Вас выбросили с парашютом для проведения секретной операции. Выпалив все это, офицер спокойно добавил: — С вами будут обращаться как со шпионом. Фриц испугался; это было хуже, чем если бы в нем опознали беглеца из концентрационного лагеря.

Золотые зубы могли спасти жизнь, а могли наоборот поставить ее под угрозу. Некоторые надзиратели убивали заключенных ради них, однако если у обладателя золотого зуба хватало силы воли самому его вырвать, зуб можно было обменять на предметы лагерной роскоши. На лагерном черном рынке за золотой зуб давали бутылку «Выборовы», качественной польской водки.

Раз в неделю заключенные принимали душ, но тоже в нечеловеческих условиях. Те, кому достался суровый старшина по бараку, должны были раздеваться у себя, а потом бежать голыми до душевого блока. Вымывшись, только первые вытирались сухими полотенцами; их надо было передавать дальше, поэтому тот, кто задержался, получал сырую тряпку и шел обратно в барак мокрым, даже в зимние морозы.

Надзиратель, стоявший рядом, сорвал у Густава с куртки звезду, разделил треугольники между собой и вернул ему красный. То же самое он проделал с остальными шестнадцатью бригадирами, отдавая им, изумленным, красные треугольники. — Теперь вы политзаключенные, — объявил Аумайер. — Никаких евреев на руководящих постах в лагере нет. Запомните это! С этого момента вы арийцы.

С периодическими интервалами в 46-й блок отправляли новые группы заключенных, которых мучили и убивали якобы во имя науки. Многие старые друзья Густава из Вены подверглись этим пыткам. Однако их спасло то, что высшее командование СС сочло недопустимым использовать еврейскую кровь для создания вакцины, которая попадет в вены немецких солдат.

Ограничения в отношении евреев стали еще строже, когда в мае вышла декларация, расширившая предыдущие законы: евреям запрещалось посещать все театры, концерты, музеи, библиотеки, спортивные учреждения и рестораны; ходить в магазины и вообще что-то покупать они могли только в строго отведенное время. Сидеть на скамейках в парке им нельзя было уже давно, теперь же для них вообще закрыли туда доступ.

Любой, кто обнаруживал труп, погружался в стресс, только у каждого он проявлялся по-своему. Та же Арефьева, помнится, наткнувшись на тело Шлицмана, застыла от страха и помутилась рассудком.

Ольга Игоревна лежала лицом к стене и, черт побери, казалась, что вот-вот обернется и испугается, увидев возле дивана двух мужиков. Светлые длинные волосы на этот раз были заплетены в косу, свернувшуюся у спины.

Физрук расправил плечи и слегка откинул голову назад, чтобы шея казалась шире и выглядела мощнее, словно демонстрировал физическую мощь, давая понять, что Гуров не на сосунка нарвался и вообще лезет не в своем дело.

- Ну что тебе сказать, Лев Иваныч, - вздохнул Дроздов. - Убили вашего учителя. Как есть убили. Смерть наступила между двумя часами и половиной третьего утра. Он, по сути, теплым еще был, когда его нашли.

Ольга Игоревна находилась в таком состоянии, что краше в гроб кладут. На Гурова она смотрела, как на чудище рогатое, и при его попытке приблизиться, так и прижимаясь к стене, поползла в сторону.

Гуров наклонился и чиркнул зажигалкой. Возле рта Шлицмана виднелись остатки рвотной массы. Лицо покрывали кровавые мазки, словно кто-то решил напоследок раскрасить его, но источника кровотечения навскидку не было видно.

Алексей нанес решающий удар – и от боли в костяшках самого перекосило. Беккер откинул голову, потерял сознание.

Потная рубашка прилипла к телу. Сидеть в машине смысла не было. Он вышел из салона, закурил, сделал вид, что проверяет накачку шин. Явной слежки он не заметил, но чувство опасности колотило в набат!

Возможно, враг уже чувствовал угрозу – у опытных агентов звериный нюх на опасность. Он заметил визитеров в окно и быстро сделал выводы.

- Слушайте своего командира, ребята! – крикнул Синявин. - А ну, пошли все прочь, освободить проход! Кто-то дернется – я его убью, мне терять нечего!

Молодой лейтенант, ворвавшийся первым, охнул от боли, выронил пистолет. Пуля пробила колено.

Когда полковник поднял голову, в переносицу ему смотрел ствол табельного «ТТ». Синявин выглядел спокойным, но в глазах блестел холодок, в простодушной мине обозначилось что-то хищное.

Это ужасно думать, что всякий человек чужой может расстроить наше счастье.

Если любишь, то любишь всего человека, какой он есть, а не каким я хочу, чтоб он был.

Копаясь в своей душе, мы часто выкапываем такое, что там лежало бы незаметно.

Если искать совершенства, то никогда не будешь доволен.

Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему.

Он побрел назад, уперся в мертвые тела, среди которых ковырялись немногие выжившие. Фонари пристроили на каменных выступах - освещения хватало. Потрясенный Паша Чумаков сидел на коленях, усиленно моргал, прогоняя с глаза слезу.

Рвануло так, что закачался мир. Взрывная волна оторвала кусок от выступа, бросила на хрипящего Казанцева. Кувыркался, потешно вереща, лейтенант Чумаков. По курсу перестали стрелять. Катакомбы были прочные – выдержали.

Капкан замкнулся! Огонь открыли одновременно – спереди и сзади. Бурная автоматная трескотня расколола пространство. Кричали и метались застигнутые врасплох люди, падали убитые и раненые.

Скуластый втащил в машину окровавленного рядового – ноги, обутые в стоптанные сапоги, безвольно волочились по полу. Он бросил тело на ковер, выпрыгнул из машины. Второго схватили за конечности, раскачали и забросили в кузов. Туда же полетели автомат и солдатская фуражка.

Ефрейтор осекся, встретившись с холодным взглядом. Удар ножом в живот подкинул бойца, он икнул, схватил за руку своего убийцу. Тот выдернул нож, ударил еще раз в то же место. Бил мастер – знал, как быстро умертвить человека.

Удар был внезапный, такого точно не ожидаешь! Нож Калымов держал под папкой, Тонкое лезвие вошло в живот, провернулось. У капитана перехватило дыхание, обмякли ноги.

Ворон был символом Глендауэра. Король Воронов — вот как его называли. Он был потомком длинной линии королей, которых ассоциировали с этой птицей. Легенда гласила, что Глендауэр умел разговаривать с воронами и наоборот.

Мои слова неизбежно оказываются орудием уничтожения, и я не в состоянии их обезвредить.

Есть только две причины, по которым незрячий может увидеть духа в канун дня святого Марка, Блу. Или ты полюбишь этого человека, или убьешь.

Силовая линия представляла собой сырую, неконтролируемую, необъяснимую энергию. То, о чем повествовали легенды.

Счастлив тот, кто найдет короля и осмелится пробудить его, ибо король дарует ему награду, столь чудесную, какую только в силах вообразить смертный.

Магия была настоящей, Глендауэр был настоящим. И что-то начиналось.

Сожаление – вечное послевкусие жизни. Не важно, что ты выберешь, ты все равно будешь думать: «А что, если бы все случилось по-другому?"