Члены команды должны быть вовлечены в разработку крупномасштабных проектов и задач и ощущать, как каждый из них является необходимым компонентом команды.

Компании нуждаются в сотрудниках, чтобы создавать новые идеи независимо от того, какое место они могут занимать в корпоративной иерархии.

Скорость изменения бизнес-среды сегодня является ключевой причиной того, что существует огромный разрыв между теми, кто процветает, и теми, кто барахтается.

…Странное выражение сверкнуло на истощенном Машином лице. В нём была и жалость, и пересиливающая всё жестокая радость, напоминающая радость обозлённого ребенка, который не может удержаться от того, чтобы не ударить животное.

…Он задержался в душе дольше, чем нужно, долго не смывал с себя мыльную пену, долго вытирался и причесывался, потому что отвращение не только не проходило, но с каждой секундой усиливалось. Гадок и ничтожен был, прежде всего, он сам, но и Вера была виновата, что он так ничтожен, и даже жена на другом конце свете несла на себе часть их общей вины.

…Марина чувствовала, что каждый новый день качается под её ногами, как палуба. Та внезапность, с которой ушёл он, притаилась за спиной и ждала только того, чтобы захватить её врасплох.

…Они возненавидели друг друга с той же внезапною яростью, с которой только что соединялись телами по ночам. Любовь их устала и забилась в угол, а ненависть оказалась неутомимой.

…Даже любви не было между ними в эту ночь. Коля вставал, накидывал ватник, выходил на крыльцо покурить. Возвращался промерзший, посеребренный еще не утихшим и редким снежком. Ложился рядом с ней. От него пахло табаком и свежим холодом.

…Сидеть в этом зале так близко от тела, которое утром он видел в купальнике, вдыхать кисловатую терпкость духов и чувствовать, что через пару часов им нужно куда-то пойти и где-то остаться вдвоём, - всё это пугало его. Но вместе с испугом росло нетерпение.

С парнем из моего ущелья у меня не больше общего, чем с парнем из Манчестера или Сеула. Мы едим пиццу и роллы и запиваем кока-колой.

– Какого черта ты с ним сделала? – Шоковый кастет. – Что? Перри показала ему латунный кастет с черным покрытием. – Почти миллион вольт. С ним все будет нормально. Но пока его зовут Дергунчик.

– Если ты не откроешь дверь, я вышибу ее твоей головой. – Угрожаешь представителю судебной власти? – Участвуешь в незаконном задержании? – огрызнулась Мейс. – Просто подумала, что могу оказать тебе небольшую услугу. – Супер. Зайди в кабинку и перережь себе вены. Я позвоню в «скорую», как только кровь перестанет течь.

– Сегодня утром вы пришли первым? Примерно в семь тридцать? – Да. По крайней мере, я больше никого не видел. – У офиса вашей компании есть охранная система? – Ага. У каждого из нас есть своя карточка, так что система точно скажет вам, когда именно Диана вошла. – И когда именно вошли вы, – послышался голос из задних рядов.

Этот город был больным, коррумпированным, безумным, раздражающим и высокомерным. Но Мейс все равно не могла сдержать улыбку, когда «Дукати» нес ее мимо экскурсионного автобуса, везущего полный салон приезжих, с трепетом взиравших на часовни Тома, Эйба и могучий белый обелиск Джорджа. Это был ее город. Мейс Перри вернулась.

– Так ты говоришь, что не видел, как кто-либо выходил? – Точно. Люди только заходили. В смысле, это ж было рано, кому понадобится выходить? «Как минимум одному человеку, – подумал Рой. – Убийце».

Подготовив к приходу секретарши несколько задач, он понял, что хочет кофе. Было ровно восемь, когда Рой прошел по коридору к кухне и открыл холодильник – кухонный персонал держал кофе там, чтобы тот подольше оставался свежим. Вот только кофе там не оказалось. Вместо него на руки Рою вывалилось женское тело.

В больнице время вообще вытворяет странные штуки. То минуты растягиваются в долгие часы, то вдруг совсем куда-то исчезают.

Обычно людям труднее быть невежливыми, когда пожмут тебе руку.

Меня всегда очень забавляло это выражение: «Не будите спящую собаку». Ведь любая спящая собака рано или поздно просыпается, не так ли?

Музыка может многое рассказать о человеке. Мне не нужны воспоминания, чтобы знать об этом.

Никогда не останавливайся. Никогда не забывай.

Как же страшно не знать, кто ты такой, а еще страшнее - сделать неправильные выводы.

Поцелуй не вернет наши воспоминания. Мы не в сказке живем.

Если ты убежден в одном, а поступаешь иначе - грош тебе цена, так что уж лучше стисни зубы и стой на своем.

Невинная ложь - не грех, если скрестить пальцы за спиной или если она сказана, чтобы тот, кто дорог тебе, не плакал.

Она стала чересчур уязвимой - вот что делает с нами любовь. Ее не обойти стороной и не побороть.

У всякой проблемы есть решение, хотя итог, быть может, не обязательно получится тот, на какой надеешься или рассчитываешь сначала.

Желание имеет свойство наделять человека необъяснимой отвагой.

…луна всегда завидует дневной жаре, а солнце вечно тоскует по тому, что скрыто в темноте.

Мы, люди, далеко не «венец творения», наоборот, мы носим в своих генах множество черновиков и неудавшихся, выдохшихся, устаревших идей; если представить, что ДНК человека — это роман, то это роман с кучей тупиковых, мертвых сюжетных линий и заброшенных, забытых персонажей, которых автор просто не потрудился убрать из финального варианта.

Когда мясник взял сердце в руки — оно забилось. Прямо в руках. Когда же один из охранников попытался поднять его, сердце вдруг засветилось у него в руках. Как лампочка. Надеялись найти там какие-нибудь светодиоды или другие механизмы, но ничего не нашли.

Тяжелые воспоминания — они как ценные породы. Люди кладут их в карманы и так ходят по улицам города. Камни для них как якоря, они не позволяют Ветру Истории подхватить человека и унести в забвение.

Почему вещи писателей мы ценим не меньше, а иногда и больше, чем, собственно, тексты? Ведь лучший — и единственный — способ приблизиться к автору — прочесть его книги, разве нет? Где тут граница между почитанием и фетишизмом? Есть ли она вообще, эта граница?

Самый распространенный вопрос, который обычно слышат жертвы насилия (физического, сексуального, любого): неужели ты не понимала, к чему все идет? Ответ: нет. В этом весь кошмар насилия сильного над слабым — его невозможно предсказать.

Вы удивитесь, но ваши фото могут рассказать о вас гораздо больше, чем вы думаете; нейросеть видит все.

Я уткнулся глазами в экран, увидел перекресток, «Скорую», потом откуда ни возьмись появился мусоровоз... удар... в разные стороны летят куски железа, у минивэна отскакивает бампер... отваливается дверь кабины водителя, шофер летит на асфальт, ловко перекатывается на бок, вскакивает и что есть сил бежит прочь... Ба-бах! Машина с красным крестом превращается в факел.

Вздрогнув, я нажал на кнопку, открывающую дверь парадного. Конечно, я обязан радоваться встрече с маменькой, непочтение к родителям – смертный грех, но я никак не ожидал, что Николетта приедет сегодня. Что за мужчина вместе с ней? Мне почудилась собачья морда на экране домофона или я реально ее видел?

– Мы же предвидели такой поворот событий, – начал я успокаивать «актера», – предполагали, что фигурант не согласится на свидание с рабочим, поэтому вы и сказали, что оставите медальон где нашли». Есть надежда, что убийца поспешит за уликой.

Я решил не предаваться унынию. Что за хворь подцепила Вилкина, Ольга сказать не может, где и кто лечил Ирину, тоже не знает. Очень странно, что в комнате умершей не нашлось никаких медикаментов, кроме пустых блистеров из-под средства от гипертонии. Но, может, этот факт работает на мою версию?

Гвендолин не выдержала первой. – Я хочу на Хаф-Груни, – сказала она вдруг как-то утром. – Туда, где все так голо и сыро? – отозвался я. – Мне надоело ходить там, где подстелена соломка. Хочу на холод и камни. Здесь всего слишком много. Мне не нравится, что тут всюду царят воспоминания. И мне не нравится, как у тебя бегают глаза.

– Словно великие державы созвали народы для решения труднейшей трудовой задачи, – рассказывал Бэттенхилл. Самая передовая техника, самые изобретательные инженеры, самое работящее поколение – миллионы встали вдоль линии фронта, разрезавшей Европу надвое. Достаточно рабочей силы и знаний, чтобы каждый день возводить по пирамиде.

– Ты чего так долго? – Дверь с петель сорвало! – завопил я. – Пришлось забить досками дверной проем. Даже в доме приходилось кричать: в дымоходе завывал ветер, как будто великан играл на бутылке. – Ты что, привернул дверь к торфу? – спросила она. – А то ее унесло бы. Я стащил с себя насквозь промокший джемпер и остался с голым торсом. – Нам хватит этого на два-три дня.

За что он наказывал себя? Похоже, столярничанье не было его целью. Сосредоточившись на сложной работе, он отгонял от себя тяжелые мысли. Ток от агрегата давал свет для работы и приводил в движение станок и те инструменты, которые невозможно было использовать, применяя только силу рук. И всё. Он даже в жилой дом не провел электричество.

Кто я такой, настоящий я, чего во мне больше всего? Все во мне как будто закрутилось, засасываясь в огромную воронку, на поверхности которой плавала толстая пленка солдатской крови и старого ружейного масла. Такая толстая, что если б я не сумел собраться с силами и прорваться сквозь нее назад, на поверхность, я бы утонул. Только выпростав голову, я смогу выбраться на берег самим собой.