Никогда и ничего не просите! Никогда и ничего, и в особенности у тех, кто сильнее вас. Сами предложат и сами все дадут!

Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих!

-Когда вы начнете ладить друг с другом? -Когда закат станет рассветом.

Все имеет свое время, а время как песок – слишком быстротечно.

Мы не подвластны трем вещам: рождению, смерти и… любви.

Молча Даниэль подошел к панорамному окну, видя вдалеке свой самолет. Он походил на раненую птицу, которая, умирая, не могла поднять головы. Страшное зрелище для любого пилота. Вид усугубляли желтые полоски надувных трапов, которые уродовали самолет еще больше. Повсюду люди в зеленых сигнальных жилетах делали замеры, машины с мигающими огнями кричали своим видом о важности трагедии.

– Ты испортил мне прическу! – Ты испортила мне жизнь.

– Я думал о тебе так часто, как светит солнце в Дубае. – Оно светит постоянно. – Я думал о тебе постоянно.

Нельзя влюбиться в человека за что-то конкретное. Это происходит само собой, а лишь потом тебе начинает казаться, что все случилось из-за красивых глаз да кудрей. Но ведь на самом деле причина совсем не в них…

Тьма мягкая на ощупь, как кроличья шубка, и тёплая, как молоко с медом.

Каждый мудрец когда-то был глупцом.

— У тебя пиромания? — Нет, – заартачилась я, но быстро сдалась: – То есть да. Огонь дарит тепло, а тепло все любят. — Сжечь людей заживо – не лучший способ подарить им тепло.

— А он красавчик, — добавила я мечтательно и удовлетворенно заметила, как Коул нахмурился. — Мы с ним, кстати, очень похожи, — как бы невзначай пробормотал он. — Да, знаю, только поэтому он и красавчик.

Некоторые люди настолько важны для тебя, что ничто — ни время, ни расстояние, ни жизнь или… смерть — не может за- брать их у тебя. Я редко вижусь со своими лучшими друзьями, но все равно сильно люблю их, а они любят меня, и они всегда придут мне на помощь.

Не важно, сколько в тебе магии и кто твои предки. Не важно, как ты выглядишь. Ничего личного.

Быть совершенно одной и быть одной среди люди, которые не желают твоего присутствия, - разные вещи.

Он опять прижал свой нос к моему подбородку, и я снова обняла его, благодаря вселенную за то, что у меня есть кто-то, кто любит обниматься не меньше меня.

Секреты любого масштаба – тяжелая ноша.

Только это была не сказка. Не легенда. Даже не популярный роман, из которого сделали фильм. Это была реальность. Моя реальность

Последняя нить узора встала на место. Я наконец увидела страшный изъян, скрытый в его словах – и то, как он снова загнал меня в ловушку.

Я была такой осторожной. Держала дистанцию, даже когда чувствовала, что запираю свое сердце на ключ. Даже когда мне до боли хотелось прикоснуться к нему, я остановила себя, потому что не позволила бы – ни за что не позволила бы – Лахлану использовать меня против него. Я не стану его погибелью.

Несмотря на множество оставшихся без ответа молитв в прошлом, я взывала к Мойрам, благословенным Мойрам: Клото, Лахесис, Атропос. Прядильщицам жизни и определительницам смерти, наблюдающим за человечеством через свои великие станки.

Про ведьм пустошей я уже слышала. Они были первыми прядильщицами в Англии, дикими женщинами, которые, как говорили некоторые, научились магии у фейри. Они были невероятно могущественными и сражались с римскими захватчиками заклинаниями, которые сегодня мало кто способен применить.

Магия – наше право. Это сила, которую никто не может у нас отнять.

Чтобы изменить судьбу, порой достаточно одной лишь нити.

Из дальнего угла комнаты, где перед чайным сервизом и вазочками с печеньем сидел седоволосый мужчина, сорвалась темная тень. – Предатели! Мойра подняла руку: – Довольно, Хью. Иди сюда. Черная тень метнулась по стропилам, над обеденным столом и опустилась на руку Мойры. Устраиваясь, большой ворон перебирал острыми когтями. Мойра повернулась к гостям: – Это Хугин. Хотя мы зовем его просто Хью.

– Куда? – в лоб спросила Берман. – В Лондон. – Как? – Вопрос прозвучал слишком резко. – На машине? На поезде? – Не могу пока сказать. Но это не имеет значения. – Почему? – У меня есть адрес, куда они направляются. – Не дав им ответить, Тиссо поднял ладонь, словно благословляя их. – И с помощью моего контакта я уже приготовил ловушку – такую, из которой им не выбраться.

Ведя группу, он то и дело оглядывался через плечо и поэтому не заметил, как впереди распахивается задняя дверь. Одинокий фонарь в переулке осветил две темные фигуры в бронежилетах и шлемах. Позади них и справа прерывистыми вспышками мигал синий свет. Шерин схватила Дункана за руку и дернула назад. – Они нашли нас…

Моя задача – рассмотреть слияние искусства, астрономии и религиозности в трудах Ди. – С какой целью? – Чтобы доказать, что границы между оккультизмом, религией и наукой размыты более, чем когда-либо. Как в прошлом, так и сейчас. – И истина где-то в трещинах между ними… Шерин спрятала улыбку. «Именно так».

Джейкоб хмуро посмотрел на них и сосредоточил внимание на человеке в центре, явно предводителе. Глаза незнакомца были черны, как изнанка его капюшона. Лицо, судя по тому немногому, что видел Джейкоб, было болезненно-бледным. – Вы не найдете книгу алхимика, – сказал Джейкоб и сплюнул к ногам незнакомца сгусток кровавой слизи. – Она уже вне вашей досягаемости.

– Это ваш пятый визит ко мне, – напомнила я. – Ранее вы утверждали, что шестого не будет. И все же оставляете мне на хранение свой дневник… Так кто же тогда заберет его, если я больше вас не увижу? Я думала поставить его в тупик, заставить опровергнуть прежнее заявление. Но вместо этого он поднял глаза, полные такой скорби, что у меня сжалось сердце. – Я должен исчезнуть, и эта книга тоже.

Дживон вздрогнула и обернулась. Рядом с ней сидел Ю Джихёк, а вовсе не менеджер Ян. Он совершенно невозмутимо помешивал ложкой свой обед. За все время работы в компании никто никогда не видел его в общей столовой. И вот он здесь — сидит с подносом как ни в чем не бывало.

Тон Хиён был бесконечно далек от воркования влюбленной девушки. Она буквально кричала от раздражения. Ю Джихёк сделал глубокий вдох, словно решившись на что-то грандиозное, и произнес: — Я люблю тебя.

Я не сдохну одна. Я заберу с собой и твоих родителей, и вас обоих! Так и знай, что я не сдохну похорошему!

Стану здоровой и сильной. Заработаю много денег. Выйду замуж за хорошего человека, который ради меня горы свернет. Обещаю тебе, папа.

И зачем я это терпела? Чего я так боялась, что не могла вырваться из этой клетки?

Судьба неизменна. То, что должно случиться, обязательно случится. Если сделать то, чего в прошлой жизни не было, то предсказать исход невозможно. Можно забрать себе чужую удачу. В таком случае у того, у кого она была изначально, удача исчезнет.

Брат оказался в опасности. Я тоже оказалась в опасности, но это одно и то же. Ее следовало предотвратить.

Все же мозг – не сундук. Мозг – штука опасная. В нем есть укромные ниши и расселины, он изобилует тайными лабиринтами и похож на пчелиный улей. Вторгаться туда можно лишь на свой страх и риск. Попробуй засунуть в улей руку – и в нее вопьются тысячи ядовитых жал.

Те, кто вставал на пути Эмиля, потом многие годы подвергались преследованиям. О них распускали грязные слухи, им посылали письма с требованием держаться подальше, против них подавали судебные иски. Эмиль обрушивал на головы противников горы бумаг, и несколько местных жителей уже обанкротились, пытаясь покрыть судебные издержки. Однако Джоан на нас не нападала и никаких объяснений не требовала.

В подзаголовке содержался вопрос, который можно было воспринять как утверждение: «Не столкнул ли не внушающий доверия муженек жену с моста? Соседи заявляют, будто слышали крики в ночь перед тем, как женщина пропала. Убийство ради страховки? У пары имелись астрономические долги, говорит один из знакомых».

В отличие от обитателей коммуны, Эмиль хорошо питался, занимался спортом, путешествовал. Обладал интеллектом, не знающим себе равных в нашем мире. И я – тощая пятнадцатилетняя воровка… Зато я умела любить. Умела поклоняться. То, что нужно Эмилю.

У меня перехватывает дыхание. Не хочется говорить с ним о Сабрине и Уильяме, о том, как мужья обращаются с женами. Опасная тема: из-за нее Габриэль девять лет назад исчез из моей жизни. Потом мы долго пытались снова сблизиться.

С меня хватит. Кто-то, может, всю жизнь гробницы грабит и всего разок за свою карьеру натыкается на «черное» или «белое бедствие». Я же в первый раз отправился расхищать гробницу, и на тебе — повсюду эти «цзунцзы», жуки и жуткие трупы.

— Я не такой, как вы, — равнодушным тоном отозвался Молчун, — для вас все происходящее — просто необычное приключение. Для меня же эта подводная гробница — источник самых больших тревог, нераспутанный узел в сердце. Пока не развяжу его, не смогу спокойно жить, даже если ко мне вернется вся моя память.

В своих записках дед как-то упоминал способ, который помогал вернуть утраченную смелость. Смысл заключался вот в чем: если ты не видишь то, что тебя пугает, ничто не мешает притвориться, будто его и нет вовсе.

— Мой юный товарищ, да если бы у всех расхитителей гробниц была твоя идеологическая сознательность, нашему брату можно было бы даже не пытаться что-то делать! Ну вот скажи мне, разве хоть у одного древнего аристократа руки не были по локоть в крови?

Чем больше я прокручивал в голове все эти мысли, тем неувереннее себя чувствовал. План я все-таки сляпал наспех, и, если сейчас все пойдет совсем не так, как я расписал, или крыша обвалится вся целиком, остальных можно будет только пожалеть, и я буду во всем виноват. Эта мысль заставила меня занервничать сильнее.

Разумеется, безрассудно бросаться вперед было не самой лучшей идеей, но и Толстяк прав: большую часть ужасов внутри гробниц расхитители придумывали себе сами.

Единственный мотив, который может быть сильнее жадности, — это жажда мести.