Еще ничего, если у них перья да кастеты. А если волыны? Почему-то Васину показалось, что такая публика, да еще на машине, без ствола на дело не пойдет.

Упирался хозяин не долго, пока Васин не гаркнул командным голосом, как учили, что-то типа «не потерплю» и не пообещал прикрыть богадельню.

Незванов отлично играл свою роль. Гуров даже ощутил укол совести. Артем казался ему тряпкой, но, как выяснилось, он был прекрасным артистом.

Гуров поднял голову. Девушка возвышалась над ним, подобно демону восставшему из преисподней. Крупная, с рельефной фигурой, она напоминала опасное для жизни воплощение, перед которым непременно нужно было держать ответ.

Да, отпуск. Да, свобода. Да, никому не обязан, потому что заслужил отдых. Но трупы, обнаруженный прямо вот тут, под ногами, просто так не появляются.

Незванов отвернулся, шагнул в угол и сломался пополам. Крячко решил было, что сейчас он ткнется лбом в стену и потеряет сознание, но этого не произошло. Артема Незванова стошнило.

Гуров посмотрел на лежащего на полу человека. В самом центре его лба имелась аккуратная черная дыра. Кровь, успевшая за несколько дней свернуться, совсем не походила на саму себя.

Гуров оглянулся и водитель «Hyundai Solaris» тут же придвинулся к спинке своего сиденья, тем самым пытаясь максимально спрятать свое лицо.

Мужчина в зеркале производил впечатление богатого бездельника, на которого оборачиваются в опере и на улице и на котором в дансинге повисают девки. Никто бы не догадался, что он только что потерял любимую женщину.

— Главное, — я подмигнул ему, — не хотелось бы, чтобы наш трон выглядел только что сколоченным. Его Величество ценит подлинные старинные вещи. Будет очень нехорошо, если кто-нибудь заявит, что это современная дешевка. Дидье свесил чуб над фотографией: — Дешевки не будет. Сделаем так, что сам Серро не отличит.

Додиньи так резко отодвинулся от стола, что ножки его стула издали противный скрип. Почти в отчаянии он воскликнул: — Это не я! Я не убивал его! Я в жизни не стрелял из пистолета! Я никогда не смог бы выстрелить в человека, даже в такого, как Люпон! — Слушайте, а чего вы так боитесь? Вы ведете себя так, как будто это вы.

Марго отодвинула бокал и взяла в руки сумочку, сигнализируя об окончании встречи. Я попросил счет. Эмансипированные «бабочки» оставили мужчинам две привилегии — писсуар и платежи.

Любовь выдумали, чтобы женщины ни о чем другом не думали, чтобы держать их в неволе брака. Но теперь, оказывается, даже провинциальные домохозяйки пытаются подражать парижанкам: объявляют себя художницами, писательницами, дизайнерами, на худой конец шляпки мастерят — кто во что горазд!

Оглядев напоследок комнату, заметил в углу скомканную записку. Летящим, неровным, словно птичьим почерком в ней по-французски было начертано: «Père Lachaise, une faux parfait n’existe pas! Tout contact laisse une trace» («Пер-Лашез, совершенная подделка невозможна! Каждое преступление оставляет след»).

Я чувствовал себя талым эскимо под ее взглядом и закрывал глаза, как чокнутый фетишист. Улучал мгновение и вдыхал неторопливо запах ее волос, пахнущих соленым ветром, морским песком и дикими цветами.

В этот момент ко мне пришла мысль, что он очень уютный. Редкое ощущение. Ты никогда не видел человека, но, поговорив всего несколько минут, понимаешь, что знаком с ним уже целую вечность.

– Больше не прощайся со мной, ладно? – попросила я, глядя в его глаза. – Никогда. Илья прижался лбом к моему лбу, запустил руку в мои волосы. – Никогда, – сказал он уверенно. И поцеловал меня так страстно, чтобы я могла почувствовать всю его решимость, всю силу и всю любовь. Огонь между нами сжигал все страхи и сомнения. Мы вместе. Вместе. И больше не нужно ничего.

Мы обнялись и застыли в таком положении. Я села к нему на колени, обхватила его талию ногами и уткнулась щекой в горячую грудь. Стало так хорошо-хорошо, словно дома очутилась.

Отвернулась. И правильно. Если ты не видишь чужой беды, то ее как бы нет – это очень удобно.

Вера в богов нужна людям хотя бы потому, что верить в людей слишком трудно.

Он распространял оптимизм, будто обычную простуду.

Жизнь у тебя только одна, а великих дел как собак нерезаных!

Отсутствие погони еще не причина, чтобы не бежать.

При встрече со мной пусть отдают честь, а еще лучше деньги.

Важно держаться за тупой конец меча, а острым тыкать в людей (и не наоборот!).

На всё воля Божья: и на печи лежа умрешь, и в сражении Бог помилует.

Что такое любовь? Любовь мешает смерти. Любовь есть жизнь.

Лови минуты счастия, заставляй себя любить, влюбляйся сам! Только это одно есть настоящее на свете — остальное все вздор!

Оставим мертвым хоронить мертвых, а пока жив, надо жить и быть счастливым.

Война не любезность, а самое гадкое дело в жизни, и надо понимать это и не играть в войну.

Да! всё пустое, всё обман, кроме этого бесконечного неба.

На всё воля Божья: и на печи лежа умрешь, и в сражении Бог помилует.

Что такое любовь? Любовь мешает смерти. Любовь есть жизнь.

Лови минуты счастия, заставляй себя любить, влюбляйся сам! Только это одно есть настоящее на свете — остальное все вздор!

Оставим мертвым хоронить мертвых, а пока жив, надо жить и быть счастливым.

Война не любезность, а самое гадкое дело в жизни, и надо понимать это и не играть в войну.

Да! всё пустое, всё обман, кроме этого бесконечного неба.

У Родина, сидевшего на башне, мысли были гораздо приземленнее. Если нарвемся на мину, шансов уцелеть меньше всего у механика-водителя, остальные, в лучшем случае, отделаются контузиями и переломами.

Деревянко и сам порывисто глотнул воздуха. Ведь в «тридцатьчетверке» он сидел впервые в жизни (в учебке ездили на «валентайне») и теперь, черт возьми, должно получиться!

В нашу хату тоже выстрелил, я с бабулей и братишкой выскочил, а он на нас, огромная такая громадина, и – за нами по улице. Мои погибли… под гусеницами. А за мной гнался, пока я в овраг не скатился…

«Пуля дура – лоб молодец!» - скользнуло в мыслях. Степан всегда, даже в самой опасной заварухе ездил по-походному, с открытым люком: все поле боя перед тобой, не то что в «амбразуре» триплекса.

К своему боевому счету, а воевал Родин с мая 1942 года, он прибавил еще два танка, со звериным рыком всадив одному снаряд под башню, а второму сначала в закопченный, едва видимый крест, потом – в корму.

После Прохоровского побоища Иван вдруг понял и остро ощутил, что прошел невидимый Рубикон, и кто был с ним, тоже миновал запредельную грань небытия и кромешного ада.

— Мне нужна помощь полиции. Но чтобы об этом никто не узнал. — Голос Веры звучал как-то устало, даже уныло. — И кроме тебя... не знаю, кому я могу доверять. — Мне можешь доверять. Только голос у тебя как на поминках... — Потому что я боюсь, Игорь. — Чего боишься, что случилось, Вера?